Станислав Асеев: когда на самом деле закончится война на Донбассе. Эссе об улыбке

Автор – украинский писатель и журналист Станислав Асеев.

С началом войны на Донбассе Асеев остался в оккупированном Донецке и писал оттуда репортажи для украинских изданий.

В 2017 году Станислав был арестован так называемым МГБ, обвинен в шпионаже, прошел через пытки и следующие два с половиной года провел в плену у боевиков.

Большую часть этого времени Асеев содержался в секретной донецкой тюрьме "МГБ" – "Изоляция", о чем после освобождения детально написал в своей книге "Светлый путь: история одного концлагеря".

В 2021 году стал лауреатом Шевченковской премии в номинации "Журналистика, публицистика".

Не так давно я получил назад свой дневник.

Он описывает самый активный период войны: с лета 2014-го по конец 2016 года и интересен прежде всего тем, что события, требующие осмысления, как оказалось, в моей жизни ещё даже не начались.

Глядя спустя пять лет в отлитое ужасным почерком зеркало приходится лишь удивляться, что ракеты у дома и срезанные снарядами верхушки домов по соседству с зажжёнными окнами – только маленькая часть зазеркалья, не больше, чем вот этот абзац:.

"Возвращался из Артемовска.

Под вечер застрял на Ясиноватском блокпосту.

В Горловке подобрали двоих, у одного оказался паспорт, выданный сегодняшним числом.

Оба кавказцы, едва говорят по-русски.

Маршрутку оцепили "ополченцы", надели бронежилеты и приказали этим двоим выйти.

Целый час допроса: пока их допрашивали, как раз был красивый закат.

Картину портила разве что надпись "За внученьку Машеньку", которая мелькала у меня перед глазами на одной из досок поста.

Кавказцев сняли с рейса и отвели в лесополосу.

Нас отпустили.

– Рулетка, в которой число "ополченцев" опять не сыграло.

(Теряю чувствительность).

В Ясиноватой заметил высотный дом, часть которого срезана снарядом, будто масло ножом.

В окне, через метр от бетонных ошметков, ужинали".

Сейчас многое из "того" дневника уже мне неясно.

Вернее сказать – неясно, в чём состояла здесь мысль, проблема, ведь это была "всего лишь" война.

С ракетами, трупами, минами, пустыми полками магазинов, дорожными сумками для спуска в подвалы, крестовым скотчем на окнах, танками мимо клумб с донецкими розами, но всё же – война.

Всё это вписывалось в её рамки, а то, что будет за ними ещё только ждало впереди.

Но главная иллюзия, которая проступает сквозь дневниковые строки, – не война, а её окончание, которое в далёком 2014-ом наивно связывалось с победой на фронте и жёлто-синим флагом над донецкой ОГА.

Дневник буквально пропитан весь этой мыслью – вот-вот всё закончится.

Пока действительно всё не кончилось, но уже – для меня.

Но главная иллюзия, которая проступает сквозь дневниковые строки, – не война, а её окончание, которое в далёком 2014-ом наивно связывалось с победой на фронте и жёлто-синим флагом над донецкой ОГА.

Эта мысль о победе на фронте как победе в войне стала очевидной иллюзией только со временем – когда стало ясно, что интоксикация смыслами "русского мира" не выводится массивным огнём артиллерии.

Более того, победа на фронте ведёт к определённому парадоксу – вам возвращают то, что у вас и так уже было, только теперь из этого сделали ценность, вроде обычной еды после лагерной пайки.

Эмоции эйфории сменяются благодарностью (не обязательно врагам – богу, судьбе, жизни etc.), позже – фрустрацией и привыканием.

Вы снова вошли в ритм обыденной жизни и в лучшем случае вернули своё.

Но эта "игра" вовсе не в ноль – она всегда в минус для победивших, вот почему говорят, что в войне победить невозможно.

Если зло не наказано и не осудили – победа будет лишь в новостях, которые не объясняют вообще ничего.

К примеру, я хорошо помню слова человека, который всего пару недель как попал в "Изоляцию".

Я как-то спросил его, что он сделает в первую очередь, если окажется вдруг на свободе.

"Не поверишь: упаду на колени и поцелую землю" – ответил он мне.

И не шутил.

Разве этот ответ – о флаге над зданием? Или о возвращённой квартире? О вкусной еде? Ущерб – если можно так выразиться – здесь в положении, которое трудно себе даже представить.

В чём-то, что превращает такой поцелуй в буквальность, а не метафору для красивой статьи.

На ум приходит мне Виктор Франкл – человек, переживший нацистские концлагеря.

"У меня стоит перед глазами тот товарищ из нашего лагеря, который, засучив рукав и суя мне под нос свою правую ладонь, яростно кричал: пусть мне отрубят вот эту руку, если я не заставлю их кровью харкать! А ведь по сути он был неплохой парень, больше того – надежный товарищ и во время заключения, и позже", – пишет Франкл, описывая реакцию в отношении нацистов одного из только что освобождённых.

Тяжело не заметить, что Франкл осуждает его, а точнее – модель его мысли.

Для него война закончилась всеобщим прощением через прощение личное – колосками свежих посевов, которые он не хотел растоптать на местном поле.

Для его товарища – конец ещё впереди.

Комендантов и администрацию концлагерей действительно не заставляли "харкать кровью" – их просто вешали.

Но есть одно "но".

Эсэсовцы, мучившие Франкла и миллионы других евреев – арестованы, убиты, стёрты временем в прах.

Германия покаялась, "подсудимый полностью признаёт вину"..

Комендантов и администрацию концлагерей действительно не заставляли "харкать кровью", – их просто вешали.

Раздавленных, побеждённых, иногда – отлавливая даже спустя 20 лет.

Среди гор трупов концлагерей это немного, но уже кое-что.

Кое-что, потому что даже после этого некоторые немецкие надписи во Вроцлаве были просто сбиты или затёрты: пощёчина в небо от тех, кто не смог дотянуться рукой до щеки.

Но что, если бы эсэсовцы продолжали смеяться? Война каким-то чудом закончилась или просто утихла, – но эти люди не потеряли улыбок на лицах и не были осуждены.

Ни судом, ни историей: по большей части на них всем было бы наплевать.

Они бы стали "делом евреев", но и среди евреев не всем было бы дело до этих улыбчивых лиц.

Витгенштейн, один из крупнейших мыслителей XX века, сказал бы, что о таком говорить невозможно: всё это вещи, о которых его "Трактат" предлагает молчать.

Из того, что кто-нибудь в Йорке голодает, не следует, что мы должны послать им еду.

Из страданий другого не следует моего сострадания, если только рассматривать вещи под лупой свободных экономических зон и газовых труб, чью сухую рациональность в последнее время так активно исповедует "старый свет".

Улыбка не свойственна лицу перед смертью.

И всё-таки об улыбке..

Она "неразумна" – в том смысле, в каком "разумен" калькулятивный подсчёт.

Например, в движении Сопротивления считалось честью предстать перед расстрельной командой СС, а перед расстрелом полагалось улыбаться.

В "Изоляции" практиковали мнимый расстрел: некоторых пленных выводили на улицу и давали автоматные очереди над головой.

Насколько мне известно, в тот момент никто из моих будущих сокамерников не улыбался.

Улыбка не свойственна лицу перед смертью.

Зато охранники искренне хохотали – это их развлекало.

Администрация "Изоляции" вообще любила "поржать".

Шуточная драка между заключёнными, поцелуй двух "опущенных", весёлые клички для тех, чей член распух от ожогов – вся эта патология смеха присутствует там и теперь.

Таков сейчас тот Донецк, который создан не только трёхцветными флагами.

Стало быть – не только наш флаг означает победу в этой войне.

Не обязательно быть религиозным, чтобы иметь представление о зле и добре.

Но обязательно знать зло для победы.

Оно должно звучать поимённо.

Только тогда война и страдания могут быть..

нет, не оправданы, но хотя бы возмещены.

Возвращение из ада.

Как философия помогла пережить пытки писателю Станиславу Асееву.

Если Вы заметили орфографическую ошибку, выделите её мышью и нажмите Ctrl+Enter.

Напишите нам.

Станислав Асеев война в добассе день независимости конфликтология.

Больше вакансий.

Юрист международное/корпоративное право.

Старший юрист по интеллектуальной собственности.

Киев.

Business Analyst.

Група Компаній ЛІГА.

Менеджер з продажів реклами.

Медіа холдинг Ligamedia.

Разместить вакансию.