Вениамин Смехов: популярность Атоса — это атас

Вениамин Смехов.

О «коммунальном» еврейском детстве, феномене Таганки и ее защитниках, стоицизме Любимова и славе Высоцкого, гастролях в Киеве и успехе «Мушкетеров» — в интервью с гостем фестиваля «Лимуд» — актером, режиссером и литератором Вениамином Смеховым.

— Ваше детство пришлось на годы борьбы с космополитизмом и «дело врачей».

В семье как-то звучал еврейский вопрос или ничто не омрачало чувство принадлежности к новой исторической общности — советскому народу?.

— Я нежно отношусь к детским годам, проведенным в коммуналке в центре Москвы — «на 38 комнаток всего одна уборная», как пел Высоцкий.

И та — напротив двери нашей 16-метровой «квартиры».

Отец мой был профессором, математиком-экономистом, а мама — врачом-терапевтом, заведующей отделением.

Раннее детство действительно совпало со второй волной сталинских репрессий — помню, как с нашего этажа внезапно исчезла семья Шнитманов, и мне сказали, что они уехали в командировку в Казахстан.

Еврейская тема звучала, но не доминировала, хотя вся большая семья собиралась у нас по еврейским праздникам, в детали которых меня не очень посвящали.

Хотя, благодаря двоюродному брату Яше, я знал, например, почему должен вытаскивать из-под задницы дедушки мацу в вечер Песаха.

Это были годы еврейских страхов, иногда доходивших до меня за семейным столом в виде причитаний деда: «Я не веру, я не веру, Лазарь не позволит».

Что и кому мог не позволить Каганович — такой же мерзавец, как и все они там наверху?!.

Помню, в 1947-м, из Гомеля приехал другой дедушка — Моисей — похожий на Деда Мороза со своей белой бородой.

Одно впечатление кинокадром проносится в моей памяти.

Пятница, наши окна, выходящие на Вторую Мещанскую, по которой идет поток людей в тюбетейках в единственную тогда в Москве мечеть.

В это же время дедушка в ермолке накладывает себе на голову и предплечье какие-то перевязки, поднося что-то к губам, а рядом домработница — тетя Настя, которая шепчет «Господи, помилуй», и собирается, как мне тогда казалось, в цирк — на самом деле, она шла в церковь….

В раннем детстве.

Вениамин Смехов в юности с сестрой Галиной и родителями.

— Потом было Щукинское училище, год в Куйбышевском театре и возвращение в Москву, где в 1964-м открылась любимовская Таганка.

Феномен Таганки — в чем он? Это время появления целой плеяды выдающихся режиссеров — от Товстоногова до Ефремова, и множества великолепных актеров.

И все-таки Таганка всегда стояла особняком.

Почему вам позволяли больше, чем другим?.

— Шут его знает.

Эти игры властей остаются для нас загадкой, а вокруг всего загадочного всегда роятся слухи.

Могу лишь сказать, что по понятиям Древней Греции Любимов был титаном, и я — свидетель его поистине титанической стойкости, когда издевались над ним и его спектаклями.

Многие свои рассуждения он с горьким юмором сопровождал рефреном, мол, я-то в войну служил в ансамбле НКВД, так что их знаю.

На самом деле он их не знал, поскольку в ансамбле служили Шостакович, Дунаевский и Юткевич, а не церберы от культуры.

Конечно, у Любимова была защита.

Мы обсуждали когда-то с Булатом Окуджавой золотой век Таганки, и он заметил, что спектакли могли быть удачными или не очень, но театр всегда слыл клубом порядочных людей.

И этот клуб защищали крайне важные для власти люди — физики-ядерщики, академическая элита, главные лица советской науки и спорта, поэтому просто так разделаться с Любимовым не получалось.

Тем не менее, были запрещенные спектакли и были спектакли купированные — цензура работала безотказно, жестко и, чаще всего, глупо.

Глупость эта весьма помогала, позволяя с помощью подтекста обходить запреты.

Сейчас сложно представить, что творилось, например, когда Высоцкий пел в «Добром человеке из Сезуана»:.

Власть исходит от народа,.

Но куда она приходит.

И откуда происходит,.

До чего ж она доходит?.

Что за митинг? Живо слазьте!.

Кто-то спрашивает что-то,.

Задает вопросы кто-то.

Почему-то отчего-то.

Тут, конечно, дали власти.

Очередь из пулемета,.

И тогда свалился кто-то.

Как-то сразу, отчего-то.

Повалился наземь кто-то.

Власти ходят по дороге —.

Кто лежит там на дороге?.

Кто-то протянул тут ноги,.

Труп какой-то на дороге...

Эй, да это ведь народ!..

Что касается руки в ЦК, то у Любимова ее не было, но… на самом верху были люди, благодаря которым страна увидела «Андрея Рублева» Тарковского, познакомилась со спектаклями Таганки, «Современника», Анатолия Эфроса.

Мы знали этих людей, я приятельствовал с выдающимся дипломатом, интеллектуалом Евгением Самотейкиным — референтом Брежнева, сидевшим на этаже генсека на Старой площади.

Многие его коллеги удостоились гораздо большего внимания, стали членами ЦК, а Евгений Матвеевич так и остался референтом.

Можно вспомнить помощника генерального секретаря Георгия Цуканова, который, насколько я знаю от Олега Табакова, помогал «Современнику», помощника по международным делам Андрея Александрова-Агентова и некоторых других.

К слову, для «Современника» сам Любимов был очень дорогим человеком, поскольку выступил на каком-то худсовете в защиту спектакля «Голый король», и это запомнили.

На сцене Таганки, 1968.

— Вы дружили с Владимиром Высоцким с 1964 года, написали о нем книгу.

Его обожала публика, но любили ли коллеги — почти небожитель, обладатель собственного «Мерседеса», человек, объездивший полмира.

У него было много недоброжелателей?.

— Прямой ответ на ваш вопрос очень прост.

«Нет, милости не чувствует народ: твори добро — не скажет он спасибо», — сказал Пушкин в «Борисе Годунове».

И продолжил: «Живая власть для черни ненавистна, они любить умеют только мертвых».

Мы знаем это по судьбам наших кумиров.

Прижизненная слава Гете не снилась нашим поэтам, даже кажущаяся благосклонность властей к Вознесенскому и Евтушенко была чревата постоянной опасностью потерять всякую возможность быть напечатанным.

Другое дело, что творцы гражданской поэзии тоже умели манипулировать.

Да, поэты-лирики не могли написать подобно Евтушенко «Братскую ГЭС», но в этой замечательной поэме антисталинизма больше, чем в любом стихотворении Беллы Ахмадуллиной.

А как писал Роберт Рождественский о родине страха?.

Мы учились бояться еще до рожденья.

Страх державный.

выращивался, как растенье.

………Был он в наших мечтах и надеждах далеких.

В доме вместо тепла.

Вместо воздуха — в легких!.

Он хозяином был.

Он жирел, сатанея...

Страшно то, что без страха.

Мне гораздо страшнее.

Это грань нашей жизни, и жизни Высоцкого в том числе.

Недоброжелателей своих он хорошо знал, но не помню, чтобы это отражалось на его самоощущении.

Слишком ярок был главный парадокс его личности — самый запрещенный и самый знаменитый поэт.

Не просто знаменитый, а любимый, и не просто любимый, а необходимый для здоровья общественного организма.

Несмотря на то, что я одно время был очень близок к Высоцкому, мы сидели в одной гримерной и разделяли общие пристрастия — так вот, несмотря на это, у меня и Валеры Золотухина была потребность называть его на вы.

Что касается враждебности в театре — об этом много написано с некоторым преувеличением, но Володя действительно иногда сторонился общения с актерами.

Вообще, в последние годы в театре на Таганке ему был дорог, во-первых, сценограф Давид Боровский, а во-вторых, — Любимов.

Надо было видеть, как прощались с Высоцким — сотни тысяч людей в олимпийской Москве шли густой рекой от Зарядья к театру на Таганке.

Мы видели его поклонников на крышах домов вокруг Таганской площади….

— С Киевом тех лет связаны какие-то воспоминания?.

— В первый раз в Киев меня позвал как раз Высоцкий — он хотел купить «Жигули», которые полагались бабушке — маме его отца — Семена Владимировича.

Но в Киев мы тогда не выбрались, а через пару лет, после женитьбы на Марине Влади, Володя ездил уже на совсем других машинах.

Киев связан для меня с незабываемыми гастролями осенью 1971 года.

Мы разбили слухи о грядущем провале, о том, что этот город глух к настоящему искусству, и единственной удачей в его эстрадной биографии был концерт Шаляпина в 1900-лохматом году.

Помню двойной заслон дружинников в день нашего спектакля и замечательный вечер дома у Виктора Некрасова — с Любимовым, Высоцким, Хмельницким и Дыховичным.

Помню академиков Глушко и Патона, которые вытягивали к себе Володю — такие нелегальные концерты были тогда популярны.

Помню, как мы с Высоцким, Хмельницким и Золотухиным выступили в одном из институтов Академии наук и на базе «Динамо-Киев» в Конча-Заспе, где познакомились с Лобановским и Володей Веремеевым — по словам Высоцкого, единственным интеллигентом среди великих футболистов.

Один выезд был к сыну первого секретаря ЦК КПУ Шелеста — Виталию, он был тогда членкором, зам директора Института теоретической физики.

Киев для меня — это и знакомство с Юрием Тимошенко и Ефимом Березиным — неподражаемыми Тарапунькой и Штепселем, которых очень любил Любимов.

Кстати, мы до сих пор дружим с Аней Березиной-Каневской — дочерью Ефима Березина и женой актера Леонида Каневского.

С Владимиром Высоцким на съемках фильма «Служили два товарища», Измаил, 1967.

— Вениамин Борисович, правда ли, что Высоцкий привел вас в кино в 1968-м?.

— Да, по его просьбе сценаристы Дунский и Фрид написали для меня роль барона Краузе в фильме «Служили два товарища».

Получились два дуэта — Янковский и Быков играли красных товарищей, а мы с Высоцким — белых.

Я не горел желанием сниматься, но… Володя показал два билета до Одессы.

Добрались до Измаила, приезжаем на съемочную площадку и слышим, как режиссер командует в громкоговоритель: «В честь прибытия знаменитых артистов Владимира Высоцкого и Вениамина Смехова — ура!».

Отсняли материал, а через пару месяцев режиссер снова вызывает — усы барона Краузе выглядели как у затрапезного генацвале, пришлось от них избавиться.

А когда в третий раз приходит телеграмма от директора картины, я совсем взъелся, но, делать нечего… Прилетаю в Одессу — никто не встречает, один Володя стоит, с ноги на ноги переминается.

Оказывается, съемки закончились, просто Высоцкий решил сделать мне подарок — показать Одессу.

— Не обидно, что миллионам запомнились именно в роли Атоса?.

— И здесь не обойтись без Высоцкого.

Дело в том, что «Мушкетеры» и «Место встречи изменить нельзя» снимались в одно и то же время на Одесской киностудии — и две премьеры прошли почти одновременно.

Так вот, Высоцкий сказал тогда: наш с тобой настоящий, большой успех — это Таганка.

Что касается фильмов — это просто удача, которую нельзя сравнить с тем, что делал Шукшин или делает Тарковский.

Прошли годы — и все изменилось.

О Таганке сегодня говорят — да, слышал, это там где Высоцкий играл? А еще Демидова, Смехов, Хмельницкий, Золотухин, и о 100-летии Любимова — что-то слышал, да.

Стало быть, Таганка ушла в раздел удач, а «Мушкетеры» выдвинулись в область успеха.

Сегодня я общался с умнейшей, талантливейшей художницей и ученой — мы профессионально поговорили об искусстве, а потом она стыдливо признается: на всю жизнь — вы мой любимый Атос.

И это просто атас.

Или удача, выросшая в успех, и то — до определенного времени — для молодых людей «Мушкетеры» — уже не культовый фильм.

В роли Атоса.

— Почему, на ваш взгляд, все продолжения мушкетеров были приняты весьма прохладно? Тот же режиссер, те же актеры… Нельзя вступить в одну реку дважды?.

— Я не киновед, поэтому разносолы всех этих продолжений мне не очень интересны.

Сниматься было приятно и в первом фильме, и в последующих, а что касается монтажа — в «Возвращении мушкетеров» он явно неудачен.

— Помните первые гастроли в Израиле?.

— Шел 1990-й год, Таганка приехала на Международный фестиваль искусств в Иерусалиме — генеральный директор, актер и режиссер Одед Котлер открыл все двери для нашего театра.

Вся труппа была в восторге от страны, антисемиты вообще не хотели уезжать, так им понравилось.

Помню, что Котлер упросил Любимова (кстати, гражданина Израиля) не привозить «Мастера и Маргариту» — это стало неприятным цензурным моментом, тем более, что в это же время другой театр ставил в Иерусалиме «Бориса Годунова» с крестами и соответствующей сценографией.

После спектакля Любимов представил меня Котлеру — еврея, сыгравшего Воланда.

Одед тогда просил остаться в стране, предлагал выделить учителя иврита, сулил возможность ставить спектакли при помощи переводчика, а лет через пять, овладев языком, я, по его мнению, стал бы уже ивритоязычным актером и режиссером.

Закончилось все тем, что я поставил «Дон Кихота» в театре «Хан» в Иерусалиме, и «Али Бабу» на иврите — для международного детского фестиваля в Хайфе.

С тех пор в Израиле бываю регулярно — привозил спектакль по Евтушенко «Нет лет», гастролировал с концертами, представлял с дочерью Аликой музыкально-поэтическую программу «12 месяцев танго», идущий на малой сцене Таганки спектакль «Флейта-позвоночник», и многие другие наши проекты, которые, надеюсь, доставили радость зрителям.

Беседовал Михаил Гольд, "Хадашот".