Формула протеста: некоторые события можно отсрочить – но не отменить

Авторитарные люди обычно верят, что революции происходят из-за недосмотра спецслужб.

Хотя в реальности любая революция – это всего лишь наказание за профнепригодность.

Впрочем, этого не удастся объяснить сторонникам теории заговоров.

Они привыкли не верить в людей и верить в царя – и именно из этого коктейля рождается протест, который выходит на улицы.

В основе любой революции лежит убеждение, что революция невозможна.

Ее спусковой крючок – это вера в то, что власть не ошибается, а все недовольные «проплачены».Чем дольше человек находится «наверху», тем меньше он понимает тех, кто «внизу».

Оно постоянно меняется.

Устает от прежних лозунгов, проникается новыми, хочет странного и не хочет прежнего.

Поколения сменяют друг друга, на арену выходят новые дети, для которых флаги дедов – вовсе не повод не хотеть своих собственных.

Единственный способ реакции на это – это ротация власти.

Только она дарит руководителям способность чувствовать страну.

И чем дольше не меняется в чиновничьем кабинете президентский портрет, тем хуже власть понимает своих сограждан.

Отсутствие оппозиции – это еще один ингредиент в революционном коктейле.

Потому что оппозиция переводит протест в политическую плоскость.

Те же, кто уничтожает политическую жизнь на корню, по сути, запирают наглухо котел.

И если вода в нем закипит – то крышку попросту сорвет.

Авторитарные сторонники порядка убеждены, что уличные протесты, митинги и демонстрации – это опасно.

Что они – проявление слабости государства.

На самом же деле, право на публичное несогласие – это символ устойчивости системы.

И мощь государственного организма измеряется не отсутствием политической дискуссии, а ее наличием.

Потому что отсутствие дискуссии – это первый признак того, что «что-то пошло не так».

Ни одна – пусть даже самая мононациональная страна – не может шагать строем и хотеть одинакового.

В ней есть разные люди, которые желают разного.

Бюджетники будут хотеть увеличения зарплат.

Предприниматели – снижения налогов.

Автомобилисты – широких дорог.

Пешеходы – просторных тротуаров.

А у каждой группы будет своя повестка, программа, интересы и стремление их защитить.

Тот же парламент нужен для того, чтобы балансировать интересы всех этих разных людей.

Чтобы любой закон был максимально близок к точке межгруппового консенсуса.

Если парламент перестает быть местом для дискуссии, это значит, что в стране нет парламента.

Кстати, этот же принцип служит прекрасным маркером оккупированных территорий.

Тех самых, где государство-оккупант пытается создать иллюзию всеобщего консенсуса.

Так, например, в довоенном Крыму звучали самые разные голоса.

Проукраинские и пророссийские.

Голоса тех, кто говорил от лица крымских татар, и тех, кто говорил от лица других этнических групп.

Им всем находилось место в телеэфирах и на дебатах.

Но вся эта разноголосица исчезла в тот момент, когда случилась аннексия.

Крым отныне – это территория показного единодушия.

Прекрасный показатель того, что за последние шесть лет там не осталось места свободе.

Впрочем, не Крымом единым.

Некоторые государства пытаются заключать со своим народом социальный контракт.

В рамках которого отбирают политические свободы в обмен на содержимое холодильников.

Но и эта схема довольно неустойчива.

Любой экономический кризис рискует этот контракт разорвать.

Обеднение вызывает недовольство.

Недовольство провоцирует голоса.

Голоса рождают политический запрос.

И в этот момент все зависит лишь от того, как именно властная вертикаль станет реагировать на новый вызов.

Можно разморозить режим.

Регистрировать оппозиционные партии, давать им доступ к медиа, снижать проходные барьеры.

Делать все, чтобы дискуссия и недовольство канализировались в парламенте.

А можно объявить несогласных «агентами» и начать зачищать страну от тех, кто хочет, чтобы его голос был услышан.

Но в том и особенность, что второй подход не является панацеей.

Он может дать краткосрочный эффект здесь и сейчас.

Но его долгосрочные последствия будут печальными.

Если власть рубит под корень официальную политику и мирный протест – ему на смену рано или поздно приходит протест силовой.

Это старая как мир формула: тоталитарным режимам способны противостоять только тоталитарные идеологии.

И не стоит удивляться тому, что жестокому послевоенному советскому государству были готовы оказывать сопротивление не менее жесткие в своих методах повстанцы из ОУН-УПА.

Кстати, наблюдение за протестами в Беларуси заставляет вспомнить еще одну формулу революции.

Любое столкновение власти и протеста – это история про повышение ставок.

Кто первый скажет «пас» – тот и проиграл.

Но стоит помнить, что если ты не хочешь договариваться с мирными горожанами, то есть шанс, что в следующий раз их место займут куда более радикальные.

И итоги этого противостояния окажутся куда более серьезными по своим последствиям.

Авторитарные правители воспринимают переговоры как слабость.

Они нередко убеждают себя, что страна находится в состоянии «осажденной крепости», и все, что происходит на улицах, склонны расценивать как «предательство» и «бунт во время войны».

Но только победа над мирным протестом вовсе не обязательно означает, что угроза исчезла.

Напротив, это нередко означает лишь то, что ставки будущего восстания будут выше, а методы жестче.

Некоторые события можно лишь отсрочить – но не отменить.