Ещё раз о безнравственности людей образованных

Итальянский социолог Гаэтано Моска (1858-1941) «известен как создатель теории элит». Элитам его теории не очень нравятся, поэтому на русском языке Моска впервые был опубликован только в 1994 году. Сначала журнал «Социологические исследования» опубликовал вторую и седьмую главы из вышедшей ещё в 1896-ом книги «Элементы политической науки». Чуть погодя вышли в свет третья и пятая. И пятая, - что показательно, - у Моски заканчивается так: «…Могут возразить, что при всеобщем избирательном праве все политические силы и влияния могут находить себе место пропорционально их количественному весу и в правящем классе, что поэтому можно добиться того, что меньшинство не сможет монополизировать власть ради собственных выгод и сделать из нее орудие удовлетворения своих пристрастий. На эти возражения, отражающие все еще популярные в наше время воззрения, которые мы не разделяем и с которыми непосредственно боролись и боремся, мы дадим ответ в следующей главе».

Прошло 26 лет. Перевода «следующей главы» всё ещё нет.

При этом нельзя сказать, что интерес к автору иссяк: на итальянца ссылаются во всех российских учебниках политологии, а в 2012-ом издательство «Мысль» выпустило даже его многостраничный труд «История политических доктрин». Вот только прореха между пятой и седьмой главами остаётся незаполненной…

А теперь уйдём в другую тему и поговорим

Ещё раз о безнравственности людей образованных

Вначале – рассказ. Длинный, но легко читаемый, поскольку написан профессиональной журналисткой. Рекомендую…:

Врача зовут Ирина. Говорят, хороший врач. Нам повезло. Я ни разу не видела ее лица. Она всегда в маске и в очках.

Она - инфекционист. Хороший инфекционист и плохой психолог.

За все время, что она лечит мою дочь, она не сказала мне ничего успокаивающего.

Она разговаривает со мной языком цифр и фактов.

- ...лейкоцитов 12...

- Это хорошо?

- Это меньше, чем было, но больше, чем норма. И родничок просел. Пересушили.

- Это опасно?

- Я назначу препарат, и он стабилизирует....

Она разговаривает...неохотно. Родители лежащих здесь, в больнице, детей пытают ее вопросами. Она должна отвечать.

Но каждое слово, сказанное ею, может быть использовано против неё.

Ирина выбирает слова аккуратно. У каждого слова есть адвокат, зашифрованный в результате анализа.

Ирина хочет просто лечить. Молча. Без расспросов. Но так нельзя.

Я не знаю, нравится она мне или нет. Не пойму. Я вынуждена ей доверять. Здоровье моей дочери в ее руках.

Она вообще не пытается нравиться, успокоить меня, погасить панику. Но она и не должна, наверное.

Она должна лечить инфекции, а не истерики.

Я вижу, что Ирина устала. Сквозь стекла очков я вижу красные, будто заплаканные глаза.

Я уже не спрашиваю ничего.

Я и так вижу: дочери лучше.

Положительная динамика налицо.

Два дня назад дочка была почти без сознания, я сегодня сидит, улыбается, с аппетитом ест яблоко.

Ирина осматривает дочку, слушает, подмигивает. Говорит ей:

- Молодец, Катя.

А мне ничего не говорит.

Я же не спрашиваю.

После обеда привезли годовалого мальчика. Очень тяжелого.

Ирина стала вызванивать центральную больницу. Дело в том, что здесь, в инфекционной, нет реанимации. А мальчик очень плох. Но центральная грубо пояснила: у него какая-то нейроинфекция, лечите сами, у нас мест нет.

Рабочий день врача - до 15 часов. Ирине пора домой. У нее есть муж и свои собственные дети.

Но мальчик. Он очень плох.

Ирина остается на работе. Наблюдать за пациентом. Ругается с центральной. Требует прислать невролога и какой-то препарат. Ругается с мужем. Муж требует жену домой. Потому что мальчик - чужой, а дома - свои.

Медсестры притихли. Они привыкли, что начальство сваливает в три. После трех в больнице весело.

Годовалый мальчик с мамой лежит в соседнем с нами боксе. Слышимость отличная.

Мама мальчика разговаривает по телефону. Мне слышно каждое слово. Она звонит знакомым и просит молиться за Петю. Подсказывает, какие молитвы. Сорокоуст. И еще что-то. Просит кого-то пойти в церковь и рассказать батюшке о Пете. Чтобы батюшка тоже молился. Батюшка ближе к Богу, чем обычные прихожане, его молитва быстрее дойдет.

Я слышу, как врач Ирина вечером входит к ним в палату, и говорит маме мальчика, что лекарство нужно купить самим. Потому что в больнице такого нет. Запишите, говорит Ирина. Диктует препараты. Среди них - "Мексидол".

Я слышу, как мама возмущенно визжит:

- Мы платим налоги! ... Лечите ребенка! ... Везде поборы!... Я вас засужу...

Ирина ничего не отвечает и выходит из палаты.

Моей дочери тоже капают "Мексидол". Мы тоже покупали его сами.

Я слышу, как мама мальчика звонит мужу. Жалуется на врача, просит мужа принести иконы и святую воду.

У меня есть лишние ампулы "Мексидола".

Я беру упаковку и выхожу в коридор. В принципе, это запрещено, все боксы изолированы, но я ищу Ирину.

Нахожу ее в Ординаторской.

Она диктует список препаратов для Пети. Диктует своему мужу. Она меня не видит, стоит спиной.

- Ну, Виталь. Сейчас надо. Привези. Мальчишки побудут одни 20 минут. Не маленькие...

Виталя бушует на другом конце трубки.

- Виталь, аптека до десяти. Потом расскажешь мне, какая я плохая мать. Сейчас купи лекарства...

- Вот "Мексидол", - говорю я. - У меня лишний. Пусть "Мексидол" не покупает.

Ирина вздрагивает, резко оборачивается.

Я впервые вижу ее без маски. Красивая.

- А, спасибо, - говорит она и добавляет в трубку. - "Мексидол" не надо, нашли...

Я засовывают в карман ее халата тысячу рублей.

- С ума сошла, не надо! - Ирина ловит мою руку.

- Это не Вам. Это Пете.

Она опускает глаза.

- Спасибо тебе, - тихо говорит она и поправляет сама себя. - Вам.

- Тебе, - поправляю я её обратно и возвращаюсь в свою палату.

Ночью Пете становится хуже. Я сквозь сон слышу, как Ирина командует медсестрам, какую капельницу поставить и чем сбить температуру.

Слышу также, как фоном молится мама мальчика.

Когда заболела моя дочь, мне хотели помочь тысячи людей.

Если привести примерную статистику, то примерно из каждой сотни тех, кто хотел помочь, 85% - молились за мою дочь и подсказывали мне правильные молитвы, советовали исповедоваться, вызвать батюшку в больницу, поставить свечку. Говорили: "молитва матери со дна морского достанет".

5 % предлагали попробовать нетрадиционную медицину, гомеопатию, остеопатию, акупунктуру, рейки, колдуна, бабку, целителя, метод наложения рук.

10% - прагматично давали контакты хороших врачей, советовали лететь в Европу, потому что "в России нет медицины, ты же понимаешь".

К утру Пете стало лучше. Он заснул. Без температуры. Спокойно. Заснула и мама. Я не слышу молитв. Слышу храп.

Ирина не спала всю ночь.

В 9 начинается ее новая смена. Она делает обход.

Заходит в палату к нам с дочкой.

- Лейкоцитов 9, - говорит она.

- Спасибо, - говорю я.

- Это хорошо. Воспаление проходит.

- Да, я поняла.

Я ничего не спрашиваю. Я ей очень сочувствую. Ирина в маске и в очках. За очками - воспаленные, красные, будто заплаканные глаза.

Она идет обходить других пациентов.

В три часа заканчивается ее смена. Пете намного лучше. Он проснулся веселый, хорошо поел.

Перед тем, как уйти домой, Ирина заходит к ним в палату. Убедиться, что все в порядке.

Я слышу, как она осматривает мальчика и ласково уговаривает дать ей его послушать.

В этот момент у мамы звонит телефон, и я слышу, как мама мальчика говорит кому-то восторженно:

- ОТМОЛИЛИ ПЕТЮ, ОТМОЛИЛИ!!!!

Я смотрю в окно своей палаты, как врач Ирина идет домой. У нее тяжелая походка очень уставшего человека. Она хороший инфекционист. И очень хороший человек. Посланник Бога, если хотите.

Это она победила Петину болезнь. Убила ее своими знаниями, опытом и антибиотиком.

И сейчас идет домой. Без сил и без спасибо. Работа такая.

Отмолили...

(с) Ольга Савельева. Источник:kp.ru

Итак, о чём мы прочитали? Есть невежественное большинство (по оценке автора – 85-90%), и есть компетентное меньшинство, которое пытается для некомпетентного большинства что-то сделать. Иногда, - ценой ощутимых личных потерь, - это удаётся. Иногда – нет. Потому что «в инфекционной нет реанимации», а в «центральной» нет мест? Потому что «лекарство нужно купить самим»? Но всё это – следствия. А причина – качество власти, избираемой невежественным большинством.

Очень трудно найти образованного человека, который не осознавал бы эту причину. Все мы прекрасно понимаем, что корень зла – всеобщее избирательно право. Мы видим рядом с собой множество высокопрофессиональных и порядочных людей, которыми можно было бы заполнить и парламент, и структуры исполнительной власти. Но этого никогда не будет по одной-единственной причине: охлос никогда за них не проголосует. Мы все понимаем это, но не считаем возможным об этом говорить. Почему?

Ещё в 19-м веке, в нами не переведённой главе Гаэтано Моска объяснил: «Для многих людей политические, религиозные или философские убеждения играют, в сущности, весьма второстепенную роль, особенно когда проходит первый порыв юности и наступает время практической деятельности или бизнеса. Поэтому отчасти из-за лени, отчасти из привычки, отчасти же из-за ложной гордости и стремления проявить так называемую последовательность характера человек часто кончает, - если это не вступает в серьезный конфликт с его собственными интересами, - тем, что всю свою жизнь придерживается той доктрины, которую усвоил в период юношеского увлечения, отдавая ей столь же мало энергии и сил, сколь практичный человек имеет обыкновение уделять так называемым “идеалам”.»

Моска ссылается на «Закон трёх стадий» Конта: «большинство людей были и находятся в полном богословском периоде или, по крайней мере, в метафизическом периоде». Но даже просто на эмоциональном уровне все мы осознаём, что Швондеры и Шариковы не должны навязывать Преображенским своё представление об оптимальной власти. Однако, говорит Моска, «всякий правящий класс стремиться оправдать свое подлинное осуществление власти, опираясь на какой-либо всеобщий моральный принцип». В глобальном капиталистическом мире это - принцип всеобщего права, провозглашённый (о чём знают все) и поспешно отвергнутый (о чём умалчивается) Великой французской революцией. Сейчас он усиленно пропагандируется теми, у кого много денег. Потому что деньги позволяют бесконечно манипулировать теми, у кого мало ума.

Итальянцу казалось, что у этого вздора нет будущего. В конце 19-го века он пишет: «Многие доктрины свободы и равенства, как они все еще широко понимаются, доктрины, разработанные в восемнадцатом веке, которые в девятнадцатом веке созрели и пытались применить, и которые двадцатый век, вероятно, ликвидирует или существенно изменит…».

Надо же, как хорошо он о нас думал! Мы же всё ещё крепко держимся за принципы, которые не находят интеллектуального оправдания, потому что «есть доктрины, удовлетворяющие широко распространенным и коренящимся глубоко в человеческом сердце чувствам и, соответственно, обладающие значительными средствами самовоспроизводства; и есть доктрины, в меньшей степени обладающие указанными качествами и потому не столь привлекательные, хотя они и могут быть более приемлемыми с интеллектуальной точки зрения».

А теперь, пожалуйста, тест на нравственность:

- считаете ли Вы допустимым не настаивать на лечении человека, которые не понимает, что лечиться надо; или человеческая жизнь – личное дело каждого?

- считаете ли Вы допустимым не настаивать на лечении ребёнка, если мать не понимает, что его надо лечить; или это – личное дело матери?

- считаете ли Вы допустимым не лечить больное общество, если большинство избирателей не понимают необходимость этого лечения; или большинство имеет право навязать нам свой губительный выбор?

- если Вы ответили «да», считаете ли Вы себя человеком нравственным?