Хотелось бы, чтобы мы почувствовали самостоятельность — это касается не только театра: режиссер Дмитрий Весельский

В свои 30 лет он самый молодой художественный руководитель театра в украинской столице. Когда Дмитрий Весельский возглавил Малый драматический театр в Киеве, ему было всего 23.

За эти годы Малый театр стал неким мультикультурным пространством — там проходят не только спектакли, но и различные художественные события. А еще в здании театра на Гончара, 33 есть прекрасная терраса, на которой до полномасштабной войны играли спектакли.

С открытия театра в Киеве в 2016 году (де-факто это был 28-й сезон Малого театра) он участвовал во многих театральных фестивалях, в частности в Грі, а актеры номинировались и выигрывали Киевскую пектораль.

Факты ICTV пообщались с Дмитрием Весельским о работе театра в период большой войны и изменениях, которые произошли. Также режиссер рассказал, каким видит украинский театр после победы, и поделился мыслями, сможет ли Украина когда-то избавиться в культурном пространстве от российского шлейфа.

— Уже прошел год полномасштабной войны. Как он изменил Малый театр и лично тебя?

— На самом деле это вопрос, на который сложно ответить. Чтобы сказать, что я чувствую какую-то разницу, пожалуй, такого нет. Другое дело, что теперь у меня есть много нового опыта. Этот опыт в определенной степени познакомил меня с самим собой. Я попадал в разные экстремальные ситуации в течение года, реагировал как-то на них и теперь знаю, как я реагирую на те или иные события. То есть теперь я лучше знаю себя.

Какие-то вещи личные, например, мой дом, который давно строю и в который планировал вскоре переехать, слава Богу, уцелел, но был очень близок к тому, чтобы быть полностью разрушенным. Придомовые здания вокруг сгорели до тла, но в самом доме были выбиты все окна и он был частично поврежден.

Для меня это был такой большой проект моей жизни, к которому я относился фундаментально и серьезно. Сейчас я восстанавливаю то, что было разрушено. Но отношение к этому намного проще. Я сейчас отношусь с пониманием, что это может в любую минуту исчезнуть, и теперь для меня это не главное.

— А театр как изменился?

— Мы лишились нескольких названий в репертуаре — это изменения номер один. Несколько наших сотрудников сейчас в ВСУ, несколько — не приехали из-за границы. Изменился репертуар и немного коллектив. Те, кто за границей и в ВСУ, остаются частью нашего коллектива, просто сейчас они отсутствуют и не работают в театре. Тем не менее, мы работаем.

Были моменты, когда было очень сложно работать из-за отсутствия каких-то специалистов и эмоционально-психологического состояния. Когда только начинались обстрелы, постоянно были вынуждены репетировать в убежище, восстанавливать репертуар в условиях постоянного отключения света.

Вот сейчас, несмотря на какое-то постоянное напряжение в воздухе, у нас количество зрителей не уменьшилось. Мы играем свой объем, который играли до войны. Может, немного меньше за счет того, что уменьшилось количество спектаклей, но это не существенная разница.

Мы продаем аншлаги и вынуждены были поднять стоимость билета — это также не повлияло на количество желающих посетить театр. Это прекрасно, это вдохновляет, мотивирует и дает понимание, что мы занимаемся нужными вещами.

— Когда театр возобновил свою работу после полномасштабного вторжения?

— Мы в Киеве начали работать с июля и были одним из первых театров, которые вернулись к работе после перерыва. Но до этого мы в июне сыграли премьеру в немецком Штутгарте. Премьера спектакля должна была состояться 25 февраля 2022 года, но из-за начала полномасштабной войны отменилась. Мы не понимали, когда она произойдет. Тогда мы начали договариваться с немецкими коллегами. Нас пригласили, очень приветливо отнеслись.

Уже в июне стало понятно, что мы можем частично возобновить деятельность в Киеве. Но поскольку эта поездка уже была запланирована и договорена, мы съездили в Германию, сыграли премьеру спектакля Залет режиссера Юрия Родионова, драматурга Людмилы Тимошенко.

В июле мы возобновили свою работу с двух спектаклей. Играли не у себя, потому что тогда не было договоренности с убежищем. Мы играли на гостевых площадках — в Молодом театре, в арт-пространстве Inveria. Мы начали с одного спектакля, потом добавили еще один. Когда вернулась другая часть коллектива, мы начали восстанавливать весь репертуар. Сейчас фактически все, что можно было, мы восстановили.

— Насколько изменился репертуар? Возможно, в старые спектакли были внесены новые смыслы?

— Во-первых, мы убрали из репертуара все спектакли, которые были сделаны по произведениям российских авторов. И хотя у нас они были такие “хорошие русские”, но, конечно же, мы избавимся от любой причастности к нашему репертуару любых российских авторов. Мы убрали Вырыпаева (спектакль Валентинов день), Пелевина (спектакль Блуд) и спектакль Баженовой Мать его!

Во-вторых, спектакли, конечно, изменились, причем мы этим сознательно не занимались. Скорее, восприятие спектаклей изменилось теми, кто над ними работает и смотрит. Этот коллективный опыт, который мы получили за год, переиначивает восприятие тех тем, которые звучали до этого.

Единственные изменения, которые сделаны сознательно нами, это в спектакле Двое. Но он изначально задумывался как такой, который постоянно меняется и трансформируется. Это мой спектакль. Он документальный и состоит из многих коротких эпизодов, которые основаны на настоящих ситуациях из жизни. Мы сразу договорились с актерами, что будем его постепенно обновлять и менять, от чего-то избавляться и добавлять новое.

Война подобных вещей много нам подбросила. В этом спектакле прям появились несколько таких эпизодов военного времени. Но добавлю, что поскольку он постоянно меняется, то уже некоторые из этих эпизодов, например, с июня, сейчас тоже отошли.

— Сейчас готовятся какие-то новые спектакли?

— Эксклюзивный анонс. Еще мы нигде это не анонсировали и не публиковали. Мы работаем над спектаклем Женщина в Берлине (реж. Елена Щурская). Это спектакль по известной хронике — дневниковых записях Марты Гиллерс. До недавнего времени не было объявлено ее авторство и подавалось как аноним.

Гиллерс — очевидица событий, происходивших в Берлине с конца апреля до начала мая 1945 года, когда советская армия вошла в Берлин. Она журналистка и описала абсолютно жуткие и страшные вещи, которые очень напоминают события, произошедшие в Буче и других оккупированных городах.

Это спектакль не о войне, конечно, но он из нашей реальности.

— Не думаешь ли ты, что если все поголовно начнут ставить о войне, это может скатиться в шароварщину?

— Я не думаю, я вижу и оцениваю — очень много некачественного продукта. Всегда есть много некачественного продукта. Но сейчас тема войны и всего, что вокруг нее, беспокоит всех, в том числе людей, которые до этого делали некачественный продукт. Они же не могут начать делать вдруг качественный продукт на эту тему. Это не шароварщина — это просто такой некачественный продукт, которому не хватает глубины мысли или серьезности подхода, а иногда это сознательная манипуляция и использование того фактора, что всех беспокоит, ради успеха.

Это люди, которые делают это не ради того, чтобы каким-то образом отрефлексировать, помочь проанализировать и тому подобное. Цель — браться за эту тематику только ради того, чтобы это стало популярным и “выстрелило”.

— Как ты считаешь, что-то российское сможет вернуться в украинское культурное пространство? Оно все еще не вышло, правда.

— Оно все есть, и эти чарты музыкальные и YouTube этому подтверждение. В моей среде у всех плюс-минус одинаковое понимание. Я не могу смотреть с русским переводом фильмы физически. Это абсолютное невосприятие и отвращение. И это не из-за того, что российский контент монетизируется россиянами, просто я не могу слышать русскую речь в магазине от продавщицы или от клиента. Это на таком уровне.

Но если говорить о Достоевском, Антоне Чехове или Константине Станиславском — то, что сейчас вышло немного, исчезло, по крайней мере, в театральной среде. Сможет ли это вернуться? Сможет, однозначно, лет через 200, при определенном развитии событий в будущем.

— Как можно достучаться до людей, которые, несмотря на ракеты, не готовы отказаться от Пушкина и российской музыки, кино?

— Никак. Как можно достучаться до человека громче, чем звучат взрывы. Громче невозможно, чем прилет ракеты или беспилотника. Громче мы не достучимся. Если это уже не сработало, то больше слов не подобрать.

Это процесс стратегический и длительный. Должна быть какая-то стратегия и понимание, в какую сторону двигаться в работе с детьми, с подростками по воспитанию. А взрослые люди, которые сформированы и имеют позицию лояльности, с ними мы уже ничего не сделаем и надо их воспринимать частью нас. Надо знать, что среди нас есть люди с другими взглядами. Давайте уважать многообразие.

Конечно, если эта лояльность выливается в преступление, в государственную измену или сотрудничество с врагом, то это должно на уровне закона жестко наказываться. А если дядя живет, так думает и до сих пор не убедился в обратном, то с этим мы уже ничего не сделаем.

Мы не можем сделать концлагерь и изолировать этих людей. Лучшее, что могут сделать люди с мнением, которое я, пожалуй, назвал бы адекватным, это не обманывать себя, а понимать, что за пределами этого пузыря людей с адекватной позицией есть другие пузыри с другой позицией. На них не надо закрывать глаза и понимать, что это наш социум. Так исторически сложилось, что они есть. Конечно, надо с ними коммуницировать, продолжать делать свое.

— Каким ты видишь украинский театр после победы?

— Поездка в Штутгарт Малого театра, как бы это ни звучало ужасно, следствие этой войны. Я не уверен, что мы могли так же просто попасть в Штутгарт и показать спектакль немецкой публике без таких обстоятельств.

Открытость, внимание европейского общества к Украине, нашей культуре и театру — это некий новый фактор, которым мы, украинский театр, пользуемся уже и еще будем пользоваться, я думаю, и после победы какое-то время.

Мы попадаем в такую общую с Европой художественную и культурную среду. А это за собой влечет какой-то обмен опытом, эстетикой, темами. Сейчас много украинских театральных деятелей, режиссеров живут и работают в Европе, смотрят европейский театр и делают европейский театр для европейцев.

Когда они вернутся или сейчас возвращаются, они уже имеют этот опыт. Визуально, эстетически мы не можем не позаимствовать какие-то вещи. Как и европейский театр, когда будет видеть украинский, тоже может что-то взять. Общение с Европой — это то, что есть уже, и то, что будет, мне кажется, дальше.

Мне хотелось бы, чтобы мы почувствовали самостоятельность и самобытность, но это касается не только театра, но и культуры и вообще самовосприятия. Я надеюсь, что это произойдет. То есть потеря ощущения неполноценности, какой-то провинциальности по отношению к российской “великой культуре” или к европейской великой культуре.

— Украинский театр зависим?

— Все в этом мире взаимосвязано и по сути взаимозависимо. То, что я говорил, каким бы я хотел видеть украинский театр после войны — самодостаточным и без комплекса неполноценности. Это можно, как синоним к этому сказать еще — я бы хотел видеть его независимым.

То есть каким-то продолжением нашей театральной традиции, возвращением к каким-то корням, театру корифеев или театру Курбаса. Чтобы мы стали на тот фундамент и продолжали какую-то свою веточку в развитии театрального мирового искусства.

Но хотелось бы, чтобы украинский театр был украинским, а не просто театр как жертва или продукт глобализации. Именно украинский, как в моем представлении есть польский или немецкий театр, где я понимаю, что это такое. Это немного разные театры. Так же хотелось, чтобы такое понимание было об украинском театре.

— Зрителям, которые еще не знакомы с Малым театром, с какого спектакля из репертуара ты бы посоветовал начать?

— Я бы посоветовал зрителям открыть сайт — спектаклей у нас, к сожалению, не так много, как бы мне этого хотелось. Несколько минут можно ознакомиться со всеми аннотациями и понять, что вас интригует больше всего. Посмотреть фотографии, видео, отзывы других зрителей и выбрать для себя спектакль, который вам понравится.

В репертуаре Малого театра есть очень разные спектакли, которые могут одному и тому же человеку не понравиться. Точнее, одному человеку один спектакль может очень понравиться, а другой — наоборот. Здесь нет универсального совета.

Есть спектакли, которые более-менее воспринимаются всеми неплохо. Например, наш хит нескольких сезонов, с тех пор как я работаю в Малом театре, спектакль Холодная мята. Он нравится как взрослым, так и юным зрителям. Спектакль для широкой аудитории. К примеру, спектакль Андроид — это, пожалуй, совершенно другой спектакль, чем спектакль Двое, и аудитория этих спектаклей разная. Советовать и тот, и тот спектакль всем я не могу. А спектакль Маклена Граса — это еще совсем другая история.

Фото: Анастасия Мантач, Алексей Товпига и из личного архива Дмитрия Весельского