Коммуникация не погибает и не сдается

Оригінал публікації на сайті «Хвиля» за посиланням.

Сегодняшний мир переполнен информацией. Человек перешел тот порог информационного насыщения окружающей его среды, в рамках которого он еще мог оценивать информацию на реальность. Теперь ее слишком много. Отсюда поиск достоверности сместился во многом в оценку достоверности самого источника информации.

Мы строим новый мир, где реальность постепенно меняется местами с виртуальностью. Сильная виртуальность во многих ситуациях может побеждать реальность, например, кино забирает сознание и удерживает его в рамках своей модели мира в период просмотра и часто после него. Гитлер и Сталин любили кино, поскольку оно было одним из строителей их единоличных империй. Они, конечно, подавалась как народные, но несменяемость вождей делала ее личностно-ориентированной.

Кино имеет наиболее сильное воздействие и наиболее широкий охват. Статью в газете в советское время или в интернете сегодня тоже прочтут многие, но она не будет носить эмоционального накала, нужного для воздействия. Эмоции не просто проникают через любые барьеры, они также несут с собой информацию.

Кино интересно тем, что объединяет в себе черты развлечения, что привлекает к нему зрителя, и пропаганды, что отвечает интересам государства. Это идеальная пропаганда, поскольку она прячется за развлечением, причем в свободном времени гражданина.

Школа тоже несет информацию, от которой трудно уклониться, поскольку она обязательна для школьника. Учебники, школьные и вузовские, работают еще и потому, что их обязательно читают, поскольку нужно сдавать экзамены.

Ю. Безменов, был такой агент КГБ, перебежавший на Запад, утверждал: "в действительности главный акцент работы КГБ лежит не в области сбора информации. По моему мнению и мнению многих невозвращенцев моего калибра, приблизительно 15% времени, денег и трудовых затрат используются непосредственно на шпионаж. Другие 85% – это медленный процесс, который мы называем или идеологической подрывной деятельностью, активными мерами, или психологической войной. Это означает: изменять восприятие действительности каждого американца, несмотря на изобилие информации. Никто не будет в состоянии понять, как защищать интересы семей, общества и страны в целом... Это – огромный процесс промывания мозгов, который идет очень медленно и разделен на 4 основных стадии. Первая – деморализация. Требуется от 15 до 20 лет, чтобы деморализовать нацию. Почему так много лет? Потому что это минимальное число лет, необходимых для обучения одного поколения студентов в стране предпологаемого противника. Другими словами, идеология марксизма-ленинизма накачивается в мягкие головы, по крайней мере, трех поколений американских студентов, не будучи оспариваемой или уравновешенной американскими ценностями, американским патриотизмом... Результат? Результат вы можете видеть... – люди, получившие высшее образование в 60-х, теперь занимают ответственные посты в правительстве, бизнесе, средствах массовой информации, системе образования. Вы не можете их обойти. Вы не можете пройти через них. Они заражены. Они запрограммированы, чтобы думать и реагировать на определенные стимулы в определенном виде [по Павлову]. Вы не можете изменить их образ мыслей, даже если вы представите им всю информацию и доказательства. Даже если вы будете доказывать, что белое – это белое, а черное – это черное, вы все равно не сможете изменить их восприятие и логику их поведения. Другими словами, для этих людей процесс деморализации завершен и необратим. Чтобы избавить общество от этих людей, вам потребуется еще 15 или 20 лет, чтобы обучить новое поколение патриотически настроенных, обладающих здравым смыслом людей, которые действовали бы на пользу и в интересах общества Соединенных Штатов" [1].

Массовым сознанием можно управлять во всех трех пространствах: физическом, информационном и виртуальном. Примером работы в физическом пространстве будет арест за антисоветский анекдот, в информационном - передовица газеты "Правда", а виртуальном - кино. И понятно, что кино приятнее ареста, мягкая форма воздействия для объекта воздействия лучше жесткой...

Советская история четко демонстрирует, что система должна быть сбалансированной. Если виртуальность занята противоположной стороной (все смотрят западные фильмы и читают иноагентов), то это повтор советского эксперимента. Он был другим только в довоенное время, когда все абсолютно смотрели Чапаева или Веселых ребят. Когда население "покорено" другой виртуальностью, оно готово "уйти" туда и в информационном, и в физическом мире. СССР, условно говоря, сел на другой поезд и переехал из своего в другой мир, где он обитал до этого и информационно, и виртуально.

Любовь к государству нельзя прививать жесткими методами. Но, к сожалению, государству другие методы недоступны. Оно всегда любит то, что было вчера. И боится всего нового.

Государство создает "колонны" одинаково мыслящих людей, поскольку это облегчает управление ими. Абсолютно все не могут мыслить одинаково, начинает работать объединение в "колонны". Например, КГБ в Ленинграде объединило всех начинающих музыкантов в клуб, чтобы "не бегать за ними по гаражам". Точно так условные "надомники" еще в довоенное время были объединены в союзы писателей. композиторов, художников. То есть в принципиально индивидуальный труд был запущен надзирательный "термометр".

Сегодня ситуация работы с массовым сознанием облегчена существованием медиа, разговаривающими с ним напрямую. Это в первую очередь телевидение. Соцсети принесли индивидуальную ориентацию в ответ на массовую. Но все равно управление телевидением несет значимый результат одного мышления и соответственно поведения. И смотрящие телевизор являются главной опорой любого государства. Правда, удерживать у телеэкрана надо творческими методами...

Государство не в состоянии разговаривать с каждым индивидуально, оно вынуждено опираться на инструментарий объединения "разных" в одно целое. И западная массовая культура также несет такие же результаты.

Раньше люди были более "одинаковыми" благодаря религии. И, вероятно, однотипная рациональность была следствием религии. К сегодняшнему дню религия прошла много трансформаций. Кстати, Эйзенштейн практики Игнатия Лойолы по обращению неверующих в верующих.

Э. Тодд говорит: "Сначала протестантизм был основой современного Запада, потом он перешел в состояние "зомби": люди уже не верили в Бога, но по инерции следовали протестантским ценностям, а теперь можно говорить о "нулевом" уровне религиозности на Западе, поскольку даже инерция выдохлась. Я предлагаю считать дату первой регистрации гомосексуального брака датой перехода от состояния "зомби" к нулевой стадии религиозности. Я пытался проанализировать публичные высказывания Путина на эту тему. Я приложил усилия и к тому, чтобы понять отношение остального мира к вот этой негативной религиозной динамике на Западе. Вот пример: если посмотреть на окружение Джо Байдена, мы увидим группу лидеров, которые больше не связаны какой-либо общей системой убеждений религиозного характера. И уж точно у них нет общих верований протестантского происхождения" ([2], о его концепции см. также [3]).

И еще: "У протестантизма и коммунизма есть общая черта — это одержимость образованием. Коммунизм, “посеянный” русскими в Восточной Европе, дал такие всходы, как развитие новых средних классов, которые впоследствии провозгласили себя представителями действующей либеральной демократии, а русских назвали монстрами. Я не без иронии позволяю себе диагностировать средним классам Восточной Европы несколько неискренний подход: именно меритократии, сформированные коммунизмом, привели государства этого региона в НАТО и отдали их пролетариат в руки западного капитализма. Это сделало из стран Восточной Европы доминируемую периферию, какой они и были прежде между XVI и XIX векам"

Затем понемногу стали постепенно уходить от одних классиков к другим. Здесь также работает окно Овертона, позволяющее продвигать в массы множество даже радикальных идей. Исследователи фиксируют постепенный характер такого перехода: "Общественное мнение постепенно готово принять все Среди способов сдвига общественного мнения к границе окна — имитация беспристрастного научного исследования; приведение прецедентов принятия чуждых идей; имитация борьбы радикальных сторонников и противников идей с «умеренными» сторонниками, на чью сторону привлекаются симпатии общества; дискурс; создание эвфемистических названий неприемлемых идей. Примером систематического использования окна Овертона является пропаганда гомосексуализма, направленная на его постепенную легализацию. Другой пример — реабилитация в России национализма, демонизированного коммунистической пропагандой, и продолжающий его культ Победы" [4].

Одно замечание по поводу окна Овертона представляется нам важным. Политики не поддержат любую политику, они идут в том направлении, который не испортит их избирательные шансы: "Все это говорит о том, что политики являются скорее последователями, чем лидерами: именно мы в конечном итоге определяем, какую политику они будут поддерживать. Это также означает, что наши социальные институты — семьи, рабочие места, друзья, средства массовой информации, церкви, добровольные ассоциации, аналитические центры, школы, благотворительные организации и многие другие явления, которые устанавливают и укрепляют социальные нормы — более важны для формирования нашей политики, чем мы обычно думаем" [5].

Человечество борется как бы само с собой долгие столетия. Но структура управления во многом остается той же. Царей заменили генсеки, потом пришли президенты. Параллельно медиа выдвигает своих кандидатов на властителей дум. Раньше это были писатели, а сегодня все те, кто обладает медийной успешностью, способен увлечь за собой человека в кресле. П. Казарин говорит о фигуре Арестовича так: "Алексей Арестович по своей натуре Хлестаков, он всегда тот, кем вы хотите его увидеть, главная задача которого быть в центре внимания" [6].

П. Казарин рассуждает: "Установка Россией памятников – это попытка не столько увековечить писателей, художников и музыкантов, сколько промаркировать публичное пространство. Используют имена, вписанные в имперский пантеон, чтобы маргинализировать тех представителей национальной культуры, которые в него не вписаны. Через процесс избавления от имперской маркировки проходили все бывшие колонии, обретавшие независимость от метрополии. Любой памятник по своей природе полисемантичен. Все зависит от того, какими смыслами вы наделяете то или иное творческое наследие того или иного человека. Как неимперской России существовать в пространстве, когда у нее все культурное и литературное наследие создано в эпоху империи? Люди, изучающие творческое наследие деятелей культуры, должны еще учитывать контекст. У Лермонтова в "Герое нашего времени" важны не только взаимоотношения между Печориным и княжной Мери, а еще и то, что главный герой делает на Кавказе, как он там оказался. В повести "Хаджи-Мурат" нужно рассматривать не только стилистические особенности текста, но и культурно-исторические: вопросы о том, как это стало возможным, почему главные герои оказались там, что в этот момент происходило, какая судьба ждала черкесов. Почему, например, все побережье Краснодарского края усеяно черкесскими топонимами – Адлер, Сочи, Геленджик, Анапа? Где, собственно, сами черкесы? Какая судьба их постигла? Взгляд на культурное наследие российской империи без этой деколониальной оптики приведет к тому, что тот имперский нарратив раз за разом будет восставать из пепла (в политике, во взаимоотношениях с соседями, в непонимании того, где заканчиваются твои границы и начинаются границы чужие), какую бы прекрасную Россию будущего вы бы ни строили бы" (там же).

Здесь нет легких решений. Памятники тоже должны погибать ради правды. После 1917 Киев потерял несколько памятников российским царям, а Хельсинки их до сегодняшнего дня сохраняет. Однозначности в этом нет. Проблемы живут дольше царей. Памятник становится семиотической точкой отсчета.

В наше время постоянно растет роль информации, даже цивилизация переименовывает себя в информационную. Одновременно информация становится источником опасности. Харари говорит об этом так: "Информация так важна, потому что мы достигли точки, когда можем «взламывать» не только компьютеры, но и человеческий организм. Для этого нужны две вещи: большая вычислительная мощность и огромный объем данных, в частности, биометрических. До сегодняшнего дня ни у кого не было этих ингредиентов для «взлома» человечества. Даже КГБ или испанская инквизиция, имеющие возможность наблюдать за людьми круглосуточно, не могли этого" [7].

В большинстве случаев молчание становится более выгодной стратегией выживания, чем говорение. В России "говорящий" может получить статус иноагента, который будет затруднять его дальнейшую профессиональную деятельность. Выигрывают те, чью работа никак не связана с публичными коммуникациями. Они не будут подпадать под государственный "радар".

Д. Михайличенко заговорил о внутренней эмиграции как способа работы и жизни. Новые условия диктуют как бы новые правила: "Внутренняя эмиграция будет развиваться еще и потому, что экономические возможности для эмиграции сокращаются. Плюс власти все сделали для того, чтобы модель «живи там, зарабатывай здесь» оказалась недоступной для подавляющего большинства. Такие действия властей — объективная защитная стратегия в условиях конфронтации с Западом. И пусть некоторым и кажется, что до автаркии далеко — она реализуется уже на уровне многих подходов во внутренней и внешней политике. В этом плане наступает время не соцсетей, а дневников. Время спокойных и кабинетных штудий, тем более, что в публичном дискурсе со всех сторон царят горлопаны и прочие пропагандисты, призывающие (косвенно или явно) к усилению конфронтации, новой крови и агрессии. Порядочным людям лучше не читать и не внимать такого: ни до обеда, ни после. Производство внутренних эмигрантов идет усиленными темпами. Общество даже не ощущает, насколько интенсивно и органично это происходит. В том числе и потому, что многие постсоветские россияне не успели забыть доперестроечный опыт. В этом плане стоическое терпение и уход в свой внутренний/семейный мир — это исторически проверенный механизм реагирования на внешние события. Проверенный и надежный, но не позволяющий личности самореализовываться и ощущать позитивную свободу («свобода для возможности делать что-то»)" [8].

Россия действительно занята переходом на следующий уровень охвата своих мнимых врагов. Это целая методика выдавливания их из информационного, виртуального и даже физического поля так называемых иноагентов. Например, украинские корни нашли у проректора российского университета МФТИ [9]. Работающий в Киеве отец становится проблемой.

Молчащее общество не имеет возможностей для развития. Люди уходят во внешнюю и внутреннюю эмиграцию. Они уже почувствовлаи вкус свободы, их будет трудно загнать обратно. Контроль официальных информационного и виртуального пространств убивает любое развитие. Пока это развитие поставлено на стоп. А. Розэ замечает: "Без разговора невозможно объединение. Самый важный страх, который нужно преодолеть каждому россиянину, – это страх заговорить. Многие сравнивают ситуацию в России с романом Оруэлла "1984". Но Оруэлл писал не только об ужасах тоталитарного режима. Он был уверен, что общение помогает сопротивляться. Говоря друг с другом о творящемся зле, люди проявляют свое стремление к свободе, к борьбе против угнетения. Только как бороться, если все вокруг считают спор "моветоном", а стремление не вмешиваться – проявлением "воспитанности"? В России отсутствует традиция дискуссии "о политике". Видимо, рабское сознание сформировано годами диктатуры. Даже сейчас, когда масштаб репрессий невозможно сравнивать со сталинским, многие боятся говорить. Просто говорить друг с другом даже о том, что у кого-то на войне погиб сын или муж. Просто задавать себе вопрос, зачем и кому это нужно [10].

Мир стал сложнее, и управление им потребовало иного инструментария, но его не нашлось у властей. По этой причине они начинают скатываться к старым проверенным методом, выработанным в далеком прошлом, откуда пришли и "иноагенты" как несмываемое пятно на биографии человека.

С. Юрский в своей книге "Игра в жизнь" пишет: "Дружба в тоталитарном обществе — это исповедь, это проверка курса, это спасение от безумия, погружение вглубь. Фасад жизни отлакирован, все тени стерты, темные пятна вытравлены. А потому вокруг тебя сияющая ложь. Протестовать, опровергать — не принято, опасно и бесперспективно. Ты раздвоен. Накипают невысказанные протесты, нестандартные оценки, которые нельзя произносить вслух. У тебя есть страхи и печали. Ты скоро лопнешь от их давления Они распирают изнутри. И вот этот долгожданный день дружбы — ты приближаешься к самому себе. Ты говоришь без всяких оглядок. Ты слышишь неожиданные возражения. Наконец-то ты слышишь новые мысли и слова. Ведь ежедневно по радио, в газетах, в официальном общении и по большей части даже в театре ты заранее знаешь все слова, которые тебе скажут. И заранее знаешь все слова, которые ты должен произнести. А в этот день ты радостно замечаешь, что и сам-го, наконец, говоришь новое, идущее изнутри. Открывается клапан, и ты оказываешься совсем не таким плоским, как казалось. Это счастливое ощущение. Хорошие дни!" [11].

Странным образом информационное общество постепенно перестало любить информацию. Оно стало ее бояться... У государства нет ответов на те вопросы, которые возникают в головах у граждан. А мир все время уходит вперед.

Государство радостно вернуло себе былую силу и злость. Б Акунин дает такое объяснение государственной жесткости/жестокости: "Вроде бы иррациональная жестокость только кажется абсурдной. Рациональность тут есть, и она заключается именно в жестокости. Никого в обозримом будущем не освободят, не выпустят, не помилуют. Взят сознательный, последовательный, государственный курс на запугивание. Это политические заморозки; всякая оттепель, даже эпизодическая, исключается, она ослабила бы эффект устрашения" [12].

Управление мозгами - сложный процесс. Сложность его еще и в том, что в этой сфере не жалеют государственных денег. На образование и медицину - жалко, а на пропаганду - нет. Но пропаганда - плохой лекарь... "Нормальные герои всегда идут в обход", - звучало в песне из мультфильма Айболит - 66. Герои пропаганды так не поступают.