Трагедия и фарс. Как и почему вынужденные переселенцы возвращаются в оккупацию

Их пути пролегают через оккупированные украинские города в некоторые российские, дальше по территории Беларуси к белорусско-польской границе и в Варшаву, оттуда в украинские города. Так же — через Польшу, Беларусь и Россию — обратно. С начала полномасштабного вторжения России в Украину прямого транспортного соединения между Украиной и Россией нет, но появились объездные пути.

Донецк—Львов, Киев—Москва, Варшава—Донецк, Москва—Киев, Донецк—Киев, Варшава—Луганск, Винница—Луганск, Киев—Донецк. Это конкретные маршруты сотен реальных людей, осуществляемых коммерческими перевозчиками. Таких компаний, по крайней мере больших и проверенных, пять-шесть, каждая ходит по графику, все загружены пассажирами.

Десятки рейсов в месяц.

Есть два вида маршрутов: для тех, у кого есть российские паспорта, и тех, у кого нет. Первых везут из Украины по этому большому объездному маршруту, других — только до московского аэропорта Шереметьево. Пересадка либо только в Варшаве, либо в Варшаве, Минске и Москве, но перевозчики утверждают, что пересадки идут просто дверь в дверь. То есть пассажир в любом случае платит один раз за полный рейс.

Возвращаются на оккупированные территории не только вынужденные переселенцы, но и беженцы из ЕС и те, кто провел первые месяцы и годы полномасштабного вторжения в России. Большинство из них на вопрос о причинах отвечает одной фразой: «Дом есть дом». Но возвращаются и по другим причинам — из-за родни, страха потерять единственное имущество, разуверившись в том, что смогут одолеть бедность.

300–400 евро, примерно трое суток в дороге. При себе иметь внутренний российский и биометрический украинский загранпаспорт. Для тех, кто не имеет российских паспортов, есть другой маршрут. Из Варшавы везут в аэропорт в Минске, откуда есть частые рейсы в Шереметьево в Москве.

С октября 2023 года Шереметьево — единственный пункт пропуска, через который могут попасть в Россию граждане Украины, не имеющие российских паспортов. Если их пропустят. В двух терминалах аэропорта (для тех, кто прилетел из Беларуси, и тех, у кого были рейсы из других стран) российские пограничники проводят так называемую фильтрацию. Проверяют документы, задают вопросы, смотрят контакты, переписку, транзакции, историю браузеров в смартфонах. Многим людям в конце концов отказывают во въезде. Их отправляют самолетом туда, откуда прилетели.

Я видела в чате, как один перевозчик писал человеку, который не прошел фильтрацию и сидел в Минске, что до Варшавы его заберут бесплатно, потому что именно этот перевозчик его привез.

Никто не знает суммы, но статистика есть

Достоверный совокупный объем такой миграции сейчас подсчитать никто не может. Россияне в октябре 2024 года, к годовщине внедрения фильтрации в Шереметьево, сообщили о 107 тысячах граждан Украины, пытавшихся пройти пограничный контроль в московском аэропорту. Пропустили якобы 83 тысячи. Но этой цифре не верит никто из тех, кто знает о фильтрации и тем более сам ее проходил. Считают, что людей, которые прошли успешно, значительно меньше.

О тех, кто путешествует наземным способом, даже не говорят. Белорусскую или российскую границу они пересекают по российским паспортам, так что и считают их как россиян. В Польшу, по данным польской пограничной службы, за январь—сентябрь 2024 года из Беларуси въехали почти 78 тысяч граждан Украины.

Это вдвое больше, чем в аналогичный период 2023 года, до того, как Россия фактически закрыла въезд для граждан Украины. Из статистики видно, что количество пересечений выросло в последнем квартале 2023 года, когда польско-белорусскую границу пересекли еще почти 16 тысяч граждан Украины. Для сравнения, за весь 2021 год из Беларуси в Польшу въехали 12,5 тысячи граждан Украины.

Часть из тех почти 78 тысяч, которые въехали в Польшу из Беларуси в 2024 году, вероятно, проживали именно в Беларуси или посещали там родных. Остальные видимо те, кто выезжал либо из России, либо с оккупированных территорий Украины. Часть из них, похоже, выслали из Шереметьево. Другие, наверное, были владельцами двух паспортов.

Пограничная служба Беларуси утверждает, что с января по декабрь «транзитом» через Польшу въехала почти 101 тысяча граждан Украины (еще почти 24 тысячи — «транзитом» через Литву). Это только те, кто въехал по украинскому паспорту. Из тех, у кого есть российский паспорт, не все, конечно, путешествуют наземным способом. Еще десятки, может быть, сотни свободно перемещаются самолетами и в Россию, и из России.

От общего количества украинских вынужденных переселенцев и беженцев таких путешественников в любом случае малая часть. Но это все равно несколько сотен тысяч людей в год, которые курсируют между ЕС, Украиной и Россией, возвращаются на оккупированные территории Украины или едут в Россию из Украины либо из-за границы.

«Вражеский нарратив»?

Все эти бесплодные арифметические упражнения не имели бы никакого смысла, если бы не досадный эпизод политической драмы, который страна наблюдала в конце ноября. Тогда депутат Верховной Рады от «Слуги народа», глава рабочей группы по вопросам жилья парламентской комиссии по защите прав вынужденных переселенцев Максим Ткаченко в интервью «Укринформу» сказал о возвращении вынужденных переселенцев на оккупированные территории Украины или выезд за границу из-за отсутствия государственной помощи и достойной оплаты труда.

По словам Ткаченко, на оккупированные территории уже вернулись около 150 тысяч вынужденных переселенцев. Депутат не настаивал на цифре, а привел ее как иллюстрацию к тому, что выглядело аргументированной критикой государственной политики в отношении вынужденных переселенцев.

Вероятно, именно это стало поводом для реакции заместителя главы офиса президента Ирины Верещук, до недавнего времени возглавлявшей профильное министерство. Верещук схватилась за цифру как за слабое место в высказываниях Ткаченко и начала ее опровергать, назвав депутата «безответственным любителем хайпа», который не уважает переселенцев и «поддерживает вражеский нарратив». «Никогда не поверю, что тысячи украинцев едут в российскую оккупацию из-за отсутствия двух-трех тысяч гривен в месяц государственной помощи», — заявила Верещук.

Она настаивала на том, что как ни трудно на свободной части Украины, здесь не может быть хуже, чем под российской оккупацией. Верещук также утверждала, что уменьшение официального количества вынужденных переселенцев связано с тем, что часть из них вернулась на деоккупированные территории или выехала за границу.

Ткаченко в конце концов отказался от утверждения о 150 тысячах, назвав его «необоснованным и эмоциональным».

В то же время с должности советника мэра Мариуполя ушел Петр Андрющенко, который чуть раньше писал о большом количестве вынужденных переселенцев, в частности из Мариуполя, якобы вернувшихся в разрушенный и оккупированный город. Это же количество (примерно каждый третий из 200 тысяч вынужденно перемещенных мариупольцев) приводил в интервью Ткаченко, а до него в одном выступлении — мэр Мариуполя Вадим Бойченко.

Еще раньше в этом году о возвращении вынужденных переселенцев в их оккупированные города и села говорили омбудсмен Дмитрий Лубинец и тот же Максим Ткаченко. Первый указывал на тенденцию и причины, но не цифры, тогда как последний заявил в июне о «почти 130 тысячах».

Оба заявления имели не меньший резонанс, чем пресловутое интервью, но не в офисе президента.

«Дом есть дом»

Между 2014-м и 2022 годом — от аннексии Крыма и начала войны на востоке Украины до полномасштабного российского вторжения — количество вынужденных переселенцев в Украине колебалось между 1,5 и 2 миллионами лиц. Ни для кого не было секретом, что значительная часть этих людей — преимущественно пенсионеры — на самом деле жили в оккупации и регистрировались на подконтрольной Украине территории только ради того, чтобы и дальше получать пенсию.

Государственная пограничная служба регистрировала больше миллиона пересечений линии разграничения в месяц. Сплетники пренебрежительно называли этот человеческий поток пенсионными туристами. Еще до 2022 года многие люди, жившие на оккупированных территориях, получили российские паспорта. После аннексии Россией всех оккупированных территорий Украины в сентябре 2022 года получать российское гражданство там стало обязательно. Те, кто не получит российских документов до конца этого года, будут иметь в родном городе и селе только права иностранца.

Многие настоящие вынужденные переселенцы не отъезжали далеко от своих городов, чтобы посещать родственников и присматривать за имуществом или просто быть в хоть и не родных, но наиболее похожих на родные местах, где у них тоже были некоторые социальные связи и где их не обижали и не дискриминировали за региональное происхождение. Линия разграничения не только разделяла территорию и семьи, но и разрушала старые логистические, культурные, экономические связи. Многие из тех, кто оказался непосредственно по обе ее стороны, говорили, что превыше всего хотели бы воссоединиться — безразлично, под чьей властью.

После 2022 года, когда все эти населенные пункты таки «воссоединили» оккупанты, боевые действия были уже такими интенсивными, что тем, кто вольно или невольно оказался как вынужденные переселенцы на украинской стороне, стало бессмысленно селиться как можно ближе к родным местам. Чтобы добраться до них, уже нужно было потратить не 20–40 минут до ближайшего блокпоста, а несколько суток через несколько государственных границ. Зато некоторые из тех мест стали в конце концов тыловыми в оккупации. Человеку, для которого главной причиной выезда были собственно боевые действия, было бы нелогично ехать дальше, а не вернуться домой.

Возвращаются и по другим причинам. Кто-то — из-за родственников, которые не смогли выехать, кто-то — из-за нищеты и угасания какой-либо надежды ее одолеть. Значительное количество также — из-за угрозы потерять свое единственное имущество, когда оккупационные администрации проводят тотальную инвентаризацию и объявляют «бесхозным» все жилье, где не проживают владельцы. Едва ли не больше граждан Украины по тем же самым причинам никогда не уезжали с оккупированных территорий.

Единственное, на что могут сейчас рассчитывать в Украине те, у кого нет денег и приюта у родственников, — кровать в импровизированном шелтере в помещении бывшей школы, детсада или общежития. Работа есть, но большей частью не такая, чтобы оплатить достойное проживание, государственная помощь тоже мизерная и к тому же временная, государственная политика в отношении вынужденных переселенцев — непоследовательна и непредсказуема.

Например, программа «еОселя» с 25% первого взноса, о которой отчитываются чиновники, явно не рассчитана на переселенцев. У людей, потерявших все из-за войны и оккупации, нет таких денег. Как и любой перспективы купить жилье в городе, где есть хоть какая-то официальная работа с перспективой пенсии. Все это детали, которых не видно тем, кто не живет в этой реальности. Но которые играют ключевую роль в жизни отдельного человека и семьи.

Даже чиновники на местах, искренне желающие помочь, не могут эффективно действовать из-за норм, положений и программ, которые постоянно то меняются, то отменяются, то возобновляются. В государстве и обществе, где чуть ли не каждый должен беспокоиться о своем выживании и где много более молодых, богатых, образованных и активных смогли найти приют в других странах, вынужденные переселенцы стали за последние два года почти невидимыми.

Государственная коммуникация, как видно из истории с Ткаченко и Верещук, деградировала до примитивной пропаганды, бессмысленной для тех, кто знает обо всем не понаслышке и кому о жизни в оккупации ежедневно рассказывают родственники, друзья и соседи.

Новые реалии

Чтобы сохранить право собственности на имущество в оккупации, нужно не просто быть на месте, когда его будут проверять для инвентаризации, а иметь при себе российские документы.

Тем, кого пропустили через фильтрацию, рекомендуют не выезжать снова до получения российского паспорта и принесения присяги гражданина, потому что повторно могут не впустить.

Отказ во въезде — это трагедия для тысяч граждан Украины, потому что выглядит как пожизненный — большинству ставят запрет въезжать на территорию России на 20 и больше лет. Официальное объяснение таких мер — забота о безопасности россиян, но охраняют их таким образом не только от здоровой молодежи, но и от 70–80-летних бабушек: для проверок и отказов нет верхней возрастной планки. «Обустраиваться в другой стране всерьез и надолго. На суды денег не тратить — все отказные. Решалам не платить — это мошенники, способов порешать нет», — пишут опытные админы специализированных Телеграм-каналов.

За год работы московского фильтрационного пункта сформировалась сеть специалистов по навигации в российском законодательстве в отношении украинцев, логистики, инфраструктуры, коммуникаций, новая профессиональная ниша для администраторов, диспетчеров, водителей, консультантов, адвокатов…

Все свидетельствует о том, что спрос на их услуги будет расти.

Бесспорно, у многих стоит вопрос о нравственности возвращения украинцев на оккупированные территории. Но нужно смотреть правде в глаза: есть часть людей, которые никогда не будут жить под оккупацией, и есть те, кто будет жить. По разным причинам, о которых мы уже сказали. И это еще одна реальность, которую государству нужно наконец увидеть, принять и решить, что с ней делать. Какие сигналы подавать нашим людям на оккупированных территориях после 2022 года, пока они не стали совсем чужими. Как уже стали те, кто попал под оккупацию после 2014 года.

Чтобы сохранить государственность, власть должна быть мудрее и хитрее. И если не воспитывать, то покупать, если хотите, патриотизм. Мы можем создавать сколько угодно министерств с хорошими названиями о национальном единстве или даже о вечной любви, но возвращать людей туда, где нет основы для тех, кто остался, просто лицемерно и манипулятивно.

Но это касается не только государства, критически неповоротливого в программах для переселенцев, но и общества. Вспомните, как на западе Украины накрутили цены на аренду квартир сразу после полномасштабного вторжения. Это тоже о нас. И о морали тех, у кого дом по стечению обстоятельств не попал под оккупацию. Рефлексировать о том, кто и какие мы, нам придется еще долго.