Художник-постановщик Джуди Беккер: «Во время работы над «Бруталистом» я искала трагическую красоту»

20 февраля в украинских кинотеатрах выходит один из самых громких фильмов года — «Бруталист» режиссера Брэйди Корбета. Лента длится 3,5 часа и имеет 10 номинаций на «Оскар», в частности в категории «Лучший фильм». «Бруталист» рассказывает о талантливом венгерском архитекторе Ласло Тота, который в послевоенное время — под давлением новых политических реалий — эмигрирует в США. Художник-постановщик «Бруталиста» Джуди Беккер рассказала ZN.UA об источниках бруталистской эстетики ленты, вдохновении киевским крематорием и опыте работы над масштабным кино.

— Госпожа Беккер, «Бруталист» уже успел стать сенсацией: 10 номинаций на «Оскар», три «Золотых глобуса», «Серебряный лев» на Венецианском кинофестивале, знаки отличия от Гильдии режиссеров и Гильдии киноактеров США. Вы получили вторую в карьере номинацию за работу художника-постановщика (первая — за «Американскую аферу»). Ожидали ли настолько громкого успеха?

— Мы все — я, режиссер Брэйди Корбет, продюсеры, операторская группа, моя команда, костюмеры — с самого начала понимали, что делаем довольно масштабное кино. Мы искренне верили в «Бруталиста» и стремились создать эпическую историю о человеке, оказавшемся между прошлым и будущим. То, что фильм получил столько наград и такой мощный резонанс, — приятная неожиданность. Очень рада, что критики и зрители заметили в «Бруталисте» не только фигуру архитектора, но и общечеловеческую историю поиска себя после кардинальных исторических потрясений. Мы все верили в этот проект, и я рада, что наши усилия оценили так высоко.

— Если сравнить с другими вашими роботами, здесь задача была не только воссоздать эпоху, но и визуализировать идеи выдуманного архитектора. Что оказалось самым сложным?

— В первую очередь, то, что я фактически проектировала пространство от лица главного героя. Ласло Тот пережил большие потери в Венгрии, вынужден был выехать из-за смены политического режима и искать себя в США. Его боль, но также творческая смелость должны были чувствоваться в каждой бетонной линии. Это напоминало метод-актерство (method acting. — П.К.), только в масштабе архитектуры. Я пыталась передать, как переживания персонажа говорят со зрителем через стены и конструкции.

— Как вы воплощали постепенное развитие сооружения (общественного центра) на экране?

— По сценарию, архитектор Ласло строит большой комплекс с часовней, библиотекой и театральным залом. Конечно, мы не могли действительно построить это гигантское здание. Поэтому я разбила его на несколько отдельных локаций, усиливая реальные объекты бруталистской архитектуры собственными декорациями и макетами. Собрав все фрагменты вместе в монтаже, мы получили иллюзию целостности. Это соответствует и внутреннему конфликту Ласло — он стремится к свету, большой цели, но прошлое давит на него, словно бетонные стены.

— Какую часть сооружения вы на самом деле построили?

— Все, что видим на экране, — строительная площадка, колоны, ступеньки, ведущие в подземелье, шахту карьера и определенные фрагменты здания — мы создавали физически. Потом еще разработали масштабный макет длиной приблизительно три метра, где были полностью продуманны экстерьер и интерьер центра. Мы покрывали его материалом, напоминающим бетон, и очень детально проработали все пропорции — буквально как настоящее здание, только в миниатюре. Мне, конечно, хотелось снять полноценную прогулку с камерой через этот макет. В фильме видим и внутренние помещения, и внешний вид центра. Это было захватывающе — создавать настоящую модель, а не полагаться только на компьютерную графику. Одно из самых неприятных чувств во время работы — то, что мы пытались делать как можно больше физических вещей в кадре.

— Какая сцена с точки зрения художественного решения вам больше всего запомнилась? Где почувствовали: «Вот оно!»?

— Наверное, эпизод с недостроенной часовней под финал второго акта. По сценарию, Ласло сначала хотел, чтобы это пространство олицетворяло и сакральность, и напоминание об ужасах войны и потерь. Мы использовали белые мраморные колонны, интересную игру света (позже госпожа Беккер объяснила, что это отсылка к Церкви Света по проекту Тадао Андо. — П.К.), намеренно оставили некоторые детали незавершенными. Когда снимали, я чувствовала, что архитектура действительно заговорила: звонкая тишина, отголосок шагов… Все это идеально сошлось.

— Госпожа Беккер, в интервью для медиа The Forward вы упоминали, что среди источников вдохновения был синагогальный проект выходца из Венгрии Марселя Бройера в Скарсдейле, штат Нью-Йорк.

— Я выросла в Скарсдейле. Еще с детства интересовалась архитектурой — с пяти- семи лет. У меня были кукольные домики, а у дяди-архитектора были модели зданий, которые меня ужасно привлекали, хотя их запрещали использовать для детских игр. Мама рассказывала о синагоге (Westchester Reform Temple. — П.К.), построенной в форме звезды Давида, но это можно заметить только сверху. Я была поражена идеей: снаружи не видно, а внутри — скрытый символ. И когда мы начали продумывать заведение для фильма, я постоянно думала, что мой герой, Ласло, всю жизнь был окружен христианской символикой — от эпизодов в концлагере до пребывания в Америке, где он даже должен был участвовать в церковных событиях. Поэтому хотелось добавить что-то, что свидетельствовало бы о его еврейской идентичности. Сначала я хотела вписать звезду Давида, но это не сработало в финальном виде. Тогда решила, что сделаю ударение на кресте, причем очень очевидно. Это своеобразный троянский конь: персонажу приказывают проектировать христианский монумент, а на самом деле все сооружение напоминает крематорий, огромную «фабрику смерти». Я передаю в ответ собственный, достаточно провокативный подарок заказчику проекта, жесткому богачу Ван Бюрену (который подвергает Ласло издевательствам. — П.К.).

— Госпожа Беккер, снимали «Бруталиста» в Венгрии, так как там значительно ниже налоги, поэтому это дало возможность вложиться в относительно небольшой бюджет (менее 10 млн долларов. — П.К.). Как вам удалось сделать из Будапешта филадельфийские локации 1940–1950-х?

— За свою карьеру я не раз «переодевала» локации, например, когда нужно было снимать 1950-е там, где они не очень сохранились. Будапешт отчасти помог: старая промышленная зона напоминала Америку середины XX века, не слишком измененную модерными зданиями. Вместе с тем мы столкнулись с настоящим вызовом — не хватало сугубо американских предметов быта и декора. Поэтому отправили контейнер из США с типичными креслами, лампами, текстилем, чтобы некоторые сцены, например с мебельным магазином, выглядели достоверно. Так мы сшивали две реальности — венгерские локации и американскую стилистику. Наш девиз — ограничения учат креативу. На костюмы, декорации, масштабные конструкции часто не хватало ресурсов. Но мы находили обходные пути — многие сцены со зданием делали благодаря фрагментарному снятию моделей конструкций. В результате каждая деталь должна была быть идеальной, потому что нельзя было закрыть картинку чем-то дорогим и массивным. Этот подход работал в пользу истории: она стала более пронзительной и вместе с тем выглядит, как ручная работа. Думаю, мы достигли нужного баланса аутентики и эпического размаха.

— Вы упоминали в интервью для одного профильного сообщества, что вдохновлялись и крематориями, в частности их выразительной грубостью. Что именно привлекло вас в этой архитектуре?

— Крематории нередко имеют футуристические бетонные формы и вместе с тем несут в себе сильный эмоциональный заряд — горя, прощания, памяти. Для меня они стали метафорой перехода от одного состояния к другому. Ласло, в сущности, тоже переходит от руины своей старой жизни к попытке построить что-то новое. А здания крематориев, на мой взгляд, чрезвычайно выразительные: это и разрыв с прошлым, и определенная надежда, рождающаяся среди бетонными реалиями.

— А как с важным сооружением украинского брутализма — Киевским крематорием? Обращали ли вы на него внимание во время исследований?

— Да, Киевский крематорий меня буквально пленил волнисто-бетонными формами. Просматривала много фотографий, видео — в них есть соединение абсолютной суровости и поэтической плавности. В «Бруталисте» здание Ласло становится одновременно и мемориалом прошлого, и непростой надеждой героя. Мне казалось, что киевский объект помог подсказать эту двойственность. Когда я пыталась найти оттенок трагической красоты для нашего проекта, то именно киевское сооружение стало одним из референсов.

— Что бы вы посоветовали тем, кто планирует смотреть «Бруталиста» и впервые знакомится с бруталистской архитектурой на экране?

— Попытайтесь не бояться бетона (улыбается). Многие считают брутализм сухим или холодным, но внутри этих форм может быть колоссальный эмоциональный заряд. Мы хотели показать, что даже простые грубые блоки могут передавать и боль, и надежду, и огромную силу восстановления. Конечно, будьте готовы к продолжительному сеансу (лента длится более трех часов. — П.К.), но уверена, что история героев и визуальный мир в целом вас зацепят.

«Бруталист» — это о том, как материализуется идея: когда архитектура становится не фоном, а зеркалом человеческой драмы. 36-летний режиссер Брэйди Корбет уже успел привлечь внимание смелыми авторскими роботами и нетривиальными решениями — в частности, это первый американский фильм за последние 60 лет, снятый полностью в формате VistaVision, а в кинотеатрах его показывают 70-миллиметровыми копиями. В ленте есть официальная интермиссия (перерыв), как в старых кинополотнах. Подготовка к фильму продолжалась семь лет, а съемка — всего 34 дня: в Будапеште и итальянском Карраре, на знаменитом мраморном карьере, где когда-то работал Микеланджело. Там, кстати, произошла и коллизия с настоящим Ласло Тотом — именно так звали мужчину венгерского происхождения, повредившего в 1972-м легендарную скульптуру «Пьета» в соборе Святого Петра. Все это добавляет фильму исторические, технические и культурные пласты. И, возможно, самое главное — показывает, как сквозь грубые конструкции проглядывается человечность и стремление к свободе. Уже скоро украинский зритель будет иметь возможность убедиться в этом.