Внеконвенционная жизнь. Куда делась совесть и когда?

«Правда з Неправдою ходять поміж миром, обнявшись, і найлуччі люде віку свого помиляються, котру з них як звати».

Пантелеймон Кулиш

В статье «Парадигмальный сдвиг цивилизации как утрата человеком технологии мышления» мы рассмотрели ситуацию, в которой оказалось человечество. Ее еще можно охарактеризовать как времена внеконвенционной политики, если выделить только общественно-политическую составляющую. В этом смысле показательно то обстоятельство, что внеконвенционные политики приходят к власти путем демократических выборов, а не революций, как это было раньше в истории.

Попытаемся разобраться, как формируется их электоральная база сейчас, оставляя в стороне вопрос навязанных посторонних влияний и объективных причин, формирующих социально-политическое напряжение, которое есть всегда. Нас будет интересовать только электоральный феномен в условиях отсутствия революционной ситуации — питательной среды внеконвенционной политики.

Основа такой электоральной базы — электоральный элемент (ЭЭ). Сделаем попытку установить факторы, делающие его именно таким — чувствительным к внеконвенционным лозунгам.

Для этого определим истоки того состояния, в котором оказалась цивилизация. Попытаемся установить, как была сформирована популяция (электоральная масса), допускающая формирование состояния внеконвенционной жизни общества.

Трансформации в процессе воспитания

В сфере семьи и семейных отношений состояние условного благосостояния подавляющего большинства семей, которое исключает формирование революционной ситуации, привело к трансформациям в процессе воспитания.

Родители начали решать большинство проблем будущих ЭЭ, окружив их постоянной опекой, защитой от обычных до сих пор трудностей учебы, общения, бытовых проблем. Ориентируясь на распространенные в информационном пространстве «советы», внушать детям, что они «необыкновенные», «исключительные» и т.п., что само по себе не ошибка. Дело в том, что чаще всего такие «поощрения» делались без обоснования, взаимосвязи с реальными достижениями, то есть часто безосновательно. А значит, ребенок не приобретал опыт преодоления трудностей и переосмысления неудач. Это приводило к потере формирования навыков полноценного причинно-следственного анализа действительности, что проявлялось в дальнейшей жизни мозаичной адекватностью.

Все рассмотренные нами процессы приходятся на время стремительных технологических перемен, которые немедленно начали влиять на формирование личности ЭЭ.

Массовое распространение цифровых средств, видеоигр, видеороликов и прочего сформировало у ребенка запрос на мгновенный результат и в жизни без лично приложенных усилий (потеря адекватности). Пользователь попадает в пространство цифровой стимуляции. Его внимание постоянно переключается с одной темы на другую. Теряются навыки концентрации внимания, сосредоточенности. Отсюда возникает невозможность сфокусировать мысль на длительных задачах и проектах.

К указанному выше добавляется влияние социальных коммуникаций в медийном пространстве. В них для пользователя/участника создается иллюзия легкого успеха. Ему предлагают множество историй разнообразных, как говорили в прошлые времена, «принцев» и «золушек», тот же мгновенный успех, но уже не в компьютерных играх, а в «жизни». С той лишь разницей, что предложенная «жизнь» является управляемой реальностью. Все это не имеет никакого отношения к формированию у будущего ЭЭ адекватного восприятия жизни реальной. Но пользователь сравнивает себя именно с героями отфильтрованного сюжета. Он уже не пытается сделать нечто полезное и хорошее, а хочет не пропустить что-то интересное. Все это формирует нереалистичные ожидания от жизни и работы, сориентированные к тому же на мгновенный результат. Сюжеты большинства «смешных» видеороликов просто уничтожают у зрителя эмпатию, сопереживание, внедряя вместо этого чувство превосходства в отношении действующих лиц в частности, а впоследствии и окружения в целом. Например, в фильмах Чарли Чаплина все было наоборот.

Состояние условного благосостояния родителей формирует вокруг ребенка особое экономическое пространство, характеризующееся постоянной материальной поддержкой и доступностью заимствований через технологические средства. Это создает иллюзию наличия постоянной финансовой подушки. Поэтому будущий ЭЭ не представляет себе реальной стоимости денег, у него нет опыта и представлений о жизни в сложных экономических условиях. Имеем экономическую неадекватность. Метафорически я определяю это как поколение, которое считает, что «сыр берется из пирогов».

К указанным факторам добавляются особенности новшеств на образовательной ниве. Они сосредоточены на самооценке ученика, а не на его реальных достижениях. Происходит снижение стандартов и требований учебного процесса. Из него начинают исчезать соревнование и конкуренция, в то же время внедряется чрезмерная толерантность к посредственным результатам. Другой новаторской крайностью становится «лидерство», приобретающее порой содержание не конкуренции, а конкурса «утопи ближнего». Приобретенное отсутствие эмпатии, упомянутое выше, способствует этому «как можно лучше».

Параллельно указанному происходило изменение культурологических приоритетов.

Нивелировалось чувство ответственности. Собственно, из-за утраты понимания причинно-следственных связей это является объективным трендом эволюции эго. Этому способствует ориентация на работу, которая нравится, а не на ту, которая нужна. Господствует индивидуализм без социальной ответственности. Любой дискомфорт вызывает беспокойство и стресс, поэтому такие версии поведения игнорируются, несмотря на возможные негативные последствия и утраты.

Такой ЭЭ очень ревниво относится к каким-либо проявлениям инклюзии, если она не касается его лично, особенно в случаях, когда такие избирательные подходы обретают гипертрофированные формы наподобие «исторической инклюзии».

Все это сопровождается изменениями в сфере ментального самочувствия. Происходит тотальное фармакологическое сопровождение решения обычных когда-то трудностей будничной жизни. При таких условиях, учитывая указанное выше, диагноз становится не побудительным мотивом к действию, а оправданием бездеятельности. Собственные усилия, работа над собой уступают место постоянному поиску все новой и новой терапии. Уклонение от забот, будничных хлопот и т.п. достигается любой ценой, даже отказом от хороших когда-то привычек досуга.

К указанному добавляется неготовность к работе, привлечение к рынку труда. Она искусственно сформирована нашествием «мотивационных» историй в кино, телепрограммах, романах и т.п. о «миллионерах из трущоб». Ребенок, будущий ЭЭ, вырастает в информационном пространстве иллюзии легкого предпринимательства, удачного бизнеса, случайных инноваций. Дистанционная работа в сети идеализируется и воспринимается как совершенный факт. Фактически мы получаем романтизацию равнодушного созерцания и унижения реального продуктивного труда.

Если рассматривать опыт как переосмысленное прошлое, то у такого ЭЭ он дегенеративный, хромой, потому что характеризуется поздним началом самостоятельной жизни. Ситуация условного благосостояния в семье приглушает потребность в собственном обеспечении своих затрат. Соответственно, уменьшается пространство социальных взаимоотношений, где ЭЭ нужно было бы самостоятельно решать проблемы. Практические жизненные навыки хотя и формируются, но это происходит в позднем возрасте. Продолжительное время инфантильного восприятия мира формирует соответствующие комплексы фиксированных оценок и действий. Таким и становится опыт социальных взаимоотношений ЭЭ.

В условиях стремительной глобализации у ЭЭ создается иллюзия неограниченных возможностей. Собственно, так оно и есть. Но короткий жизненный опыт вызывает сложности в выборе тактики поведения среди очень широкого круга предложений. А о стратегии не может быть и речи. Поэтому «супермаркет возможностей» формирует не восторг, а страх необходимости окончательного выбора. Постоянный поиск лучшего варианта порождает паралич воли.

Ради объективности стоит отметить, что все это началось уже давно, еще в прошлом веке. Культовая книга целого поколения «Над пропастью во ржи» — именно о таком состоянии. Это приводит к поиску/выбору того, «кто решит все», что и становится господствующим электоральным ожиданием.

Можно утверждать, что такой ЭЭ начинает бояться неудач больше, чем стремиться к успеху. Апофеозом становится установка «лишь бы не хуже», которая легко трансформируется в крайность «хуже уже не будет», потому что снимает ответственность за сделанный выбор. Это не дает возможности сформироваться опыту преодоления трудностей, а любое действие нуждается в постоянном стимуле, одобрении и поддержке. От такого ЭЭ сложно ждать хоть каких-то долгосрочных обязательств.

Если согласиться с таким ментальным и общественно-политическим портретом ЭЭ, то становится понятно, что внеконвенционный политик — это его кандидат. Когда-то такое состояние было отклонением, но сейчас оно становится социальной нормой. И дело уже не в наличии или отсутствии революционной ситуации, а в электоральных трансформациях. Чем больше в обещаниях такого кандидата популизма, тем больше благосклонность к нему ЭЭ. Такой избиратель, слушая обещания, не включает критическое мышление, потому что оно атрофировано, а выстраивает продолжение сюжетов собственной фантазии. Объявление кандидатом достижения мгновенного результата становится «бальзамом на душу» для ЭЭ, а не основанием задуматься над реалистичностью обещанного. Возникает идеальное совпадение ожиданий и предложений, воплощающееся в электоральный апофеоз «свій до свого по своє».

Если мы хотим переиначить такую ситуацию, то нужно провести соответствующие изменения в системе воспитания, обучения, оценки общественно-политических взаимоотношений и т.п. Собственно, нужно осуществить «камбэк» от ЭЭ к человеку ответственному. То есть вернуть привычную нам индивидуальность личности. Если очень обобщенно, то это означает вернуть причинно-следственный детерминизм в основу мышления человека, а в его ментальном пространстве восстановить чувство социальной ответственности за свои действия и выбор — совесть.

Но при нынешнем состояния цивилизации сложнее, чем поиск ответа на вопрос «Как это сделать?», становится поиск ответа на вопрос «Кто это может/должен сделать?».

К тому же такие задачи уже будет решать ИИ. Сразу возникает вопрос следующий: кто его будет координировать, учить, алгоритмизировать и загружать массивами данных, и каких? Вывод неутешительный: портрет ЭЭ в дальнейшем будет формировать уже ИИ, если к тому времени еще сохранятся такие понятия, как выборы и избиратели в привычном для нас смысле. Возможно, этот процесс вообще превратится в соревнование ИИ? Постигнуть это уже просто невозможно, потому что никто не осознает, насколько лично он уже «хакнутый».

Здравствуй, новый (не)конвенционный мир!

Сущность человека я определяю как постоянный поиск ответов на семь принципиальных вопросов: «Что хочу?», «Что могу?», «Что имею?», «Откуда?», «Куда?», «Что есть мир?» и «Что есть я?». Выглядит так, что ответы на них вместо человека будет давать кто-то посторонний. Так случалось в истории человечества, но эта практика еще никогда не была такой тотальной и всеобъемлющей. Еще в 2013 году я осторожно обсуждал в публикации перспективы и последствия преобразования человека в «квазичеловека». Но тогда и подумать не мог, что те прогнозы и предсказания свершатся так быстро и в таком невероятном виде.

Мы начинаем жить во внеконвенционной цивилизации, хотя декорации прошлой еще сохраняются и к ним происходит постоянное апеллирование. Например рейдерский захват продолжают называть «соглашением», а убийцу — «деловым партнером».

Что будет с нормами, договорами, конвенциями, правилами — правом, в конце концов? Собственно, всем тем, что объединяется в понятии «совесть»?

Я вспоминаю слова Курта Воннегута: «В моем понимании святой — это такой человек, который и в непорядочном обществе остается порядочным человеком».