Чтение как бегство. Следует ли упрекать книги в недостатке реальности?»

В опросе читателей ZN.UA к моей статье о том, как, читая не захлебнуться чужими проблемами, 15% участников заметили, что отдают предпочтение книгам, которые обеспечивают им бегство от реальности, отвлекают от проблем. Эскапизм — одна из разновидностей читательского опыта, о нем, предполагаю, и свидетельствовали участники опроса: ты уединяешься с книгой и устраняешься от контроля над выполнением операционных задач. Но что в принципе означает бежать от повседневной реальности к реальности художественной, на каких принципах конструируют одну и другую и уж так ли отличается на структурном уровне то, что видим в книгах, от того, что творится за окном?

Есть такой очень распространенный литературный сюжет: дети увлекаются фэнтези-историями и оказываются в конце концов в мире, о котором они читали и на который теперь могут оказывать непосредственное влияние.

«Бесконечная история» Михаэля Энде (в замечательном переводе Юрия Прохасько) — звездный пример: затравленный одинокий мальчик Бастиан читает сказку о юном герое Атрее в стране Фантазии и должен силой воображения помогать персонажу.

Как только этот сюжет стал популярным, тут же появились саркастические пародии. Потому что бойтесь исполнения желаний! У Клайва Стейплза Льюиса (того, что отправлял малышей в Нарнию) есть посредственная книжка «Блуждания пилигрима», там у героя спрашивают, не находил ли он, случайно, идеальный остров воплощенных фантазий. И получают ответ: «Да избави Бог!». Мир, который очаровывал читателя в книгах, становится коварным адом в тот же миг, когда в нем приходится жить непосредственно.

Например, серия треш-романов «Волшебники» Льва Гроссмана базируется исключительно на идее невнимательного прочтения первоисточника. Юноша с тревожным расстройством спасается, запойно читая серию книг о путешествии детей в волшебный мир Филлори. Квентин, не безумец, а волшебник. Как оказалось, это дает ему возможность посетить Филлори, который существует в параллельном измерении. Филлори предстает обителью Зверя. В монстра превратился силой воображения изнасилованный в детстве человек, сознание которого не приняло последствий совершенного против него преступления.

Такая вот показательная «китайская шкатулка»: я сбегаю от плохого в еще худшее, а потом в самое худшее, которое вообразил себе идеальным, чтобы позже разочароваться и принять то самое «просто плохое».

Литературу так часто упрекают в эскапизме, обвиняют в том, что она отвлекает людей от «настоящих» проблем и «усыпляет» их бдительность, что письменности ничего не остается, как самой рефлексировать условия и последствия такого бегства. Антоним эскапизма, который предлагает и осмысливает литература, — это не принятие, а конфронтация. Воображаемым миром, с одной стороны, легче руководить, чем реальной жизнью, но с другой — литература интенсифицирует это погружение в реальную жизнь. Что это значит?

В художественном произведении нет лишних элементов, они все целесообразны, их все можно постичь и объяснить в рамках «стимул — реакция». В литературе каждый поступок имеет смысл, каждый предмет — назначение. Если что-то произошло, оно должно было произойти, потому что так кто-то захотел. В реальной жизни это, конечно, не так: дерьмо просто случается. Но именно рассказывая друг другу воображаемые истории, мы учимся принимать взвешенные решения, потому что знаем, как представить себе их последствия. Да и психологию человека с отличным от нашего опытом эти истории тоже нам объясняют. И это бегство от реальности в литературе очень напоминает бегство к реальности.

Эскапизм между тем является родовым признаком развлекательной литературы. Эскапизм-фикшен, литература хорошего настроения, релакс-проза (как этот феномен ни назови) имеют цель компенсировать нехватку чего-то во внехудожественной реальности. Мир такой прозы выстроен по простым, приемлемым и незыблемым правилам. А главное — читатель эти правила знает и им следует.

В Испании при режиме Франко правительство щедро вкладывалось в поддержку двух жанров — розового и черного романа. В таких обложках книги выходили, так и назывались: каждую неделю десяток новых книг в жанре романтической новеллы и жесткого детектива. (Детектив и роман — два жанра, которые воспевают справедливость жизни: герой получает то, что заслужил, — счастливый брак и наказание за преступление.) Такой была государственная политика: успокоить народ книгами-развлечениями о справедливой жизни. Результатом такой политики, кстати, был резкий прыжок грамотности среди населения и дальнейшее недовольство режимом со стороны грамотных граждан. Иронично, правда?

Формула развлекательной прозы — знак стабильности. Мы берем в руки романтический роман и знаем, что где-то на 50-й странице будет первый поцелуй, такой прекрасный, которого девушка себе даже представить не могла. Так работает формульная литература — развлекает тем, что в ней все стабильно и предсказуемо. И, кстати, таким способом эта литература способствует социализации. В тех же романтических комедиях герой все чаще спрашивает у героини разрешения ее поцеловать и ждет ответа, а не тискает ее в темном углу: читателей приучают к механизмам активного согласия.

В то же время именно эскапизм считается главным недостатком такой литературы. Она, дескать, не похожа на нашу непредсказуемую жизнь. Но никакая литература на внехудожественную реальность не похожа, в этом же и специфика художественного письма — даже имитируя предметы и явления, которые мы видим в реальности, литература воссоздает не их сами, а воображаемые связи между ними. Идея в том, что мы, вероятнее всего, потеряем в прозе, герои которой похожи на нас в чем-то главном и о чем мы подробно все знаем. Мир, где правят умные мухобойки, (есть такой в литературе не сомневайтесь), скажем так, имеет меньше шансов соблазнить нас на «переезд».

Наверное, я наткнусь на недоверие поклонников этих произведений, когда скажу, что романы Евгении Кузнецовой — идеальное эскапистское чтение. Или хотя бы удивлю. Кузнецова же пишет о простых реальных людях в очень конкретных локациях сел на Виннитчине и городков в Испании. Их быт, привычки, язык — все у них нам знакомо и ощутимо. И пишет она о вещах совсем непростых: о войне, эмиграции — вынужденной и добровольной, о том, как трудно возвращаться домой и не знать, будешь ли все еще чувствовать себя в родных городах как дома. И все же настаиваю: «Спитайте Мієчку», «Драбина», а особенно «Вівці цілі» — проза, цель которой — во время чтения отвлечь читателя от мучительной и неясной реальности.

Вот, например в свеженьких «Вівцях». Хутор на холме, долгие зимние праздники и блэкаут. В это пространство заходят очень разные люди. Старый врач с деменцией, художник средних лет, молодая ученая из диаспоры, взрослая женщина-сиделка, военный на ротации, подросток, который хочет идти на фронт, его бабушка и мамочка, которые категорически против, малый, который беспокоится за отца-воина, но выражает это шкодничая, литератор-коньюктурщик, который зарабатывает на войне. Они все взаимодействуют. И получается из этого замкнутого временного пространства заснеженный темный хутор в долгие зимние праздники. Примечательно, что все они решают свои проблемы. И у нас есть четкое к ним и их проблемам отношение (в этом нам часто помогает злая насмешка ловкого автора). Пока читаем, мы точно знаем, каково наше моральное отношение к каждому представленному здесь типажу. Но только пока читаем.

Метод Кузнецовой — гротеск, в ее мире все преувеличено, это всегда смешно. Если растут тыквы, то их будут горы. Если рожают неизвестно от кого детей, то это будут двойняшки японца, который предпочитает жить в Украине и выращивать сады. Когда все преувеличено, все лучше видно: собрались за одним столом, поели салатов и решили все свои беды, а не подрались на десятой минуте ужина — вызовы реального мира мы обдумываем, пока читаем о мире выдуманном, о понятной альтернативной версии нашей непонятной реальности.

Такое ощущение временами бывает, когда смотришь на роскошную витрину. Тебе не нужен этот товар и ты его не будешь покупать. Ты переживаешь наслаждение от владения выставленным в витрине товаром уже в момент, когда просто на него смотришь. Так работают и романы Кузнецовой (желаем автору вдохновения, потому что в такой прозе мы психологически нуждаемся — неслучайно она становится лидером продаж). Умный Вальтер Беньямин в свое время назвал такой эффект коллективным сновидением.

Уже четко видно, что эскапизм в литературе не всегда и не только утешение, правда же? Большей частью он — усилитель вкуса для внехудожественной реальности. И усиливает он отнюдь не слащавость. Один из самых важных текстов о бегстве в литературу написал (кто бы мог подумать) профессор Толкин, сотворивший мир, куда охотно переселяются целые поколения читателей. Он взялся размышлять о сказках, отметил, что любая такая фантазия содержит элементы воображения, восстановления, бегства и утешения. В эссе Толкина «О волшебных сказках» есть одна интересная мысль: чтобы казаться правдоподобным миром, чтобы читатель погружался в воображаемые миры без сопротивления, эти миры должны содержать какой-то элемент умеренно контролируемого ужаса.

С началом большой войны одна книга, которую и до того вниманием не обходили, просто массово пленила читателей. Речь идет о мистическом триллере Иллариона Павлюка «Я бачу, вас цікавить пітьма». Люди в бомбоубежищах зачитывались приключениями внезапно умершего парня, который перенесся в чистилище и не понял этого.

Один лишь элемент оттуда: на ста страницах романа количество случаев асфиксии и повреждения дыхательного горла доходит уже до черной шутки. Повешение (самоубийство), повешение (убийство), сдавили горло в потасовке, у преждевременно родившегося ребенка не раскрылись легкие, трижды перерезают горло, сексуальные игры с удавлением, у кого-то все время перехватывает дыхание, главный герой чуть не умирает, потому что ему перекрыла горло старинная монета, после чего он пришел в чувство в больнице рядом с женщиной, которая старалась себя убить: повеситься, удушиться газом, перерезать горло. И на этом фоне появляется персонаж, вроде как проходной, если не обратить внимание на имя — медсестра Окси (кислород то есть). Глоток воздуха в мире, где все почему-то и преимущественно добровольно отказываются дышать. А настоящее имя девушки — Ксения, чужестранка то есть. Она из этого ада героя и выведет. Расшифровать эту деталь? А это значит «не заставляй дышать того, кто этого не хочет», то есть у человека есть свобода выбирать жизнь или смерть. Впрочем, хорошо, когда выбор все-таки есть. И да, триллер Павлюка — плоть от плоти литература эскапизма.

Почему же то и дело нас стыдят, что мы читаем ради бегства от реальности? Почему художественную реальность упрекают за ее непохожесть на внехудожественную так, будто она что-то нам должна? Дело в том, что само чтение эскапично. Бегство от реальности касается чтения, а не литературы, это склонность литературы, а не ее незыблемый принцип. Мы открываем книгу и уединяемся с ней и в ней на несколько часов. Знаете, почему в приемных врачей лежат красивые глянцевые журналы? В ожидании визита пациент листает яркие страницы и не задумывается над тем, что в кабинете его ждет боль или тревожные новости. Один из гениальных критиков Томас Стернз Элиот писал, что литература — это не проявление себя, а лучший способ избежать своих чувств и стремлений, она является импульсом к бегству... Импульс! Разряд! Почитали и живем дальше.