Foreign Affairs: Мир, который хочет Трамп

В течение двух десятилетий после окончания холодной войны глобализм набирал позиции за счет национализма. Одновременно с этим рост все более сложных систем и сетей — институциональных, финансовых и технологических — затмил роль отдельной личности в политике. Но в начале 2010-х годов начался глубокий сдвиг. Научившись использовать инструменты этого века, когорта харизматичных фигур возродила архетипы предыдущего: сильного лидера, великой нации, гордой цивилизации.

Этот сдвиг, пожалуй, начался в России. В 2012 году Владимир Путин завершил короткий эксперимент, во время которого он покинул пост президента и провел четыре года в качестве премьер-министра, в то время как послушный союзник занимал президентское кресло. Путин вернулся на высший пост и укрепил свою власть, подавив всю оппозицию и посвятив себя восстановлению "русского мира", возрождению статуса великой державы, который испарился с падением Советского Союза, и сопротивлению доминированию Соединенных Штатов и их союзников. Два года спустя Си Цзиньпин достиг вершины власти в Китае. Его цели были схожи с целями Путина, но гораздо более грандиозны по масштабу — и Китай обладал гораздо большими возможностями. В 2014 году Нарендра Моди, человек с огромными амбициями для Индии, завершил свой долгий политический подъем до поста премьер-министра и утвердил индуистский национализм в качестве доминирующей идеологии своей страны. В том же году Реджеп Тайип Эрдоган, который провел чуть более десяти лет на посту энергичного премьер-министра Турции, стал ее президентом. В короткие сроки Эрдоган преобразовал фракционированный демократический ансамбль своей страны в автократическое шоу одного человека.

Возможно, самый значимый момент в этой эволюции произошел в 2016 году, когда Дональд Трамп выиграл президентские выборы в Соединенных Штатах. Он обещал "снова сделать Америку великой" и ставить "Америку на первое место" — лозунги, которые отразили популистский, националистический, антиглобалистский дух, который назревал внутри и за пределами Запада даже по мере того, как возглавляемый США либеральный международный порядок укреплялся и рос. Трамп не просто плыл на глобальной волне. Его видение роли США в мире опиралось на специфически американские источники, хотя меньше на оригинальное движение "Америка прежде всего", достигшее пика в 1930-х годах, а больше на правый антикоммунизм 1950-х годов.

Некоторое время поражение Трампа от Джо Байдена на президентских выборах 2020 года казалось сигналом реставрации. США заново открывали свою позицию после холодной войны, готовые поддержать либеральный порядок и остановить популистский прилив. Однако после экстраординарного возвращения Трампа теперь кажется более вероятным, что Байден, а не Трамп, представлял собой отклонение от курса. Трамп и сопоставимые трибуны национального величия теперь формируют глобальную повестку дня. Они — самопровозглашенные сильные личности, которые мало верят в системы, основанные на правилах, альянсы или многонациональные форумы. Они принимают былую и будущую славу стран, которыми управляют, утверждая почти мистический мандат на свое правление. Хотя их программы могут включать радикальные изменения, их политические стратегии опираются на разновидности консерватизма, апеллируя через головы либеральных, городских, космополитических элит к избирателям, движимым голодом по традициям и желанием принадлежности.

В некотором смысле эти лидеры и их видение вызывают в памяти "столкновение цивилизаций", которое политолог Сэмюэл Хантингтон, писавший в начале 1990-х годов, представлял как движущую силу глобального конфликта после холодной войны. Но они делают это таким образом, который часто является показным и гибким, а не категоричным и чрезмерно ревностным. Это столкновение цивилизаций лайт: серия жестов и стиль лидерства, которые могут переконфигурировать конкуренцию (и сотрудничество) по экономическим и геополитическим интересам как соревнование между крестоносными государствами-цивилизациями.

Это соревнование временами риторическое, позволяющее лидерам использовать язык и нарративы цивилизации, не придерживаясь сценария Хантингтона или несколько упрощенных разделений, которые он предсказывал. (Православная Россия воюет с православной Украиной, а не с мусульманской Турцией.) Трамп был представлен на съезде Республиканской партии 2020 года как "телохранитель западной цивилизации". Кремлевское руководство разработало понятие России как "государства-цивилизации", используя этот термин для оправдания своих усилий по доминированию над Беларусью и подчинению Украины. На Саммите за демократию 2024 года Моди охарактеризовал демократию как "жизненную силу индийской цивилизации". В речи 2020 года Эрдоган заявил, что "наша цивилизация — это цивилизация завоеваний". В речи 2023 года перед Центральным комитетом Коммунистической партии Китая китайский лидер Си Цзиньпин восхвалял добродетели национального исследовательского проекта о происхождении китайской цивилизации, которую он назвал "единственной великой, непрерывной цивилизацией, которая сохраняется до наших дней в государственной форме".

В грядущие годы тип порядка, который эти лидеры формируют, будет сильно зависеть от второго срока Трампа. Ведь именно возглавляемый США порядок способствовал развитию наднациональных структур после холодной войны. Теперь, когда Соединенные Штаты присоединились к танцу наций двадцать первого века, они часто будут задавать тон. С Трампом у власти общепринятая мудрость в Анкаре, Пекине, Москве, Нью-Дели и Вашингтоне (и многих других столицах) будет утверждать, что нет единой системы и нет согласованного набора правил. В этой геополитической среде уже шаткая идея "Запада" отступит еще дальше — и, следовательно, так же будет с положением Европы, которая в эпоху после холодной войны была партнером Вашингтона в представлении "западного мира". Европейские страны привыкли ожидать лидерства США в Европе и порядка, основанного на правилах (не обязательно американского происхождения), за пределами Европы. Укрепление этого порядка, который рушится годами, будет оставлено Европе, рыхлой конфедерации государств без армии и с небольшой организованной жесткой силой — и чьи страны переживают период крайне слабого лидерства.

Администрация Трампа имеет потенциал для успеха в пересмотренном международном порядке, который формировался годами. Но Соединенные Штаты будут процветать только если Вашингтон признает опасность пересечения национальных разломов и нейтрализует эти риски посредством терпеливой и открытой дипломатии. Трамп и его команда должны рассматривать управление конфликтами как предпосылку для американского величия, а не как препятствие для него.

НАСТОЯЩИЕ КОРНИ ТРАМПИЗМА

Аналитики часто ошибочно прослеживают истоки внешней политики Трампа к межвоенным годам. Когда оригинальное движение "Америка прежде всего" процветало в 1930-х годах, Соединенные Штаты имели скромные вооруженные силы и не имели статуса сверхдержавы. Сторонники "Америки прежде всего" больше всего желали сохранить это положение; они стремились избежать конфликта. Напротив, Трамп дорожит статусом сверхдержавы Соединенных Штатов, как он неоднократно подчеркивал в своей второй инаугурационной речи. Он обязательно увеличит военные расходы, и, угрожая захватить или иным образом приобрести Гренландию и Панамский канал, он уже доказал, что не будет избегать конфликта. Трамп хочет сократить обязательства Вашингтона перед международными институтами и сузить масштаб альянсов США, но он вряд ли заинтересован в надзоре за американским отступлением с мировой арены.

Истинные корни внешней политики Трампа можно найти в 1950-х годах. Они происходят из растущего антикоммунизма того десятилетия, хотя не из либерального варианта, который направлял продвижение демократии, технократические навыки и энергичный интернационализм, и который был поддержан президентами Гарри Трумэном, Дуайтом Эйзенхауэром и Джоном Ф. Кеннеди в ответ на советскую угрозу. Видение Трампа происходит от правых антикоммунистических движений 1950-х годов, которые противопоставляли Запад его врагам, черпали из религиозных мотивов и питали подозрение к американскому либерализму как слишком мягкому, слишком постнациональному и слишком светскому, чтобы защитить страну.

Это политическое наследие — это история трех книг. Первой была "Свидетель" американского журналиста Уиттакера Чамберса, бывшего коммуниста и советского шпиона, который в конечном итоге порвал с партией и стал политическим консерватором. "Свидетель" был его манифестом 1952 года о сочувствующих американских либералах и их предательстве, которое укрепило Советский Союз. Сходное видение мотивировало Джеймса Бернхэма, выдающегося послевоенного консервативного мыслителя в области внешней политики. В своей книге 1964 года "Самоубийство Запада" он обвинял американский внешнеполитический истеблишмент в снобистской нелояльности и в отстаивании "принципов, которые являются интернационалистскими и универсальными, а не локальными или национальными". Бернхэм выступал за внешнюю политику, построенную на "семье, сообществе, Церкви, стране и, в самом отдаленном плане, цивилизации — не цивилизации вообще, а этой исторически конкретной цивилизации, членом которой я являюсь".

Одним из интеллектуальных преемников Бернхэма был молодой журналист по имени Пэт Бьюкенен. Бьюкенен поддерживал Барри Голдуотера на президентских выборах 1964 года, был помощником президента Ричарда Никсона и в 1992 году начал формидабельную первичную кампанию против действующего республиканского президента Джорджа Буша-старшего. Именно идеи Бьюкенена наиболее точно предвосхищают эпоху Трампа. В 2002 году Бьюкенен опубликовал "Смерть Запада", в которой он отмечал, что "бедные белые смещаются вправо" и утверждал, что "глобальный капиталист и истинный консерватор — это Каин и Авель". Несмотря на название книги, Бьюкенен имел некоторую надежду на Запад (в своем смысле "мы против них") и был уверен в предстоящем крахе глобализма. "Поскольку это проект элит, и поскольку его архитекторы неизвестны и нелюбимы, — писал он, — глобализм разобьется о Великий Барьерный риф патриотизма".

Трамп усвоил эту десятилетнюю консервативную традицию не через изучение таких фигур, а через инстинкт и импровизацию в предвыборной кампании. Как и Чамберс, Бернхэм и Бьюкенен, аутсайдеры, влюбленные во власть, Трамп наслаждается иконоборчеством и разрывом, стремится опрокинуть статус-кво и ненавидит либеральные элиты и экспертов по внешней политике. Трамп может показаться маловероятным наследником этих людей и движений, которые они формировали, пронизанных христианским морализмом и временами элитизмом. Но он умело и успешно представил себя не как утонченный образец западных культурных и цивилизационных добродетелей, а как их самый жесткий защитник от врагов внешних и внутренних.

РЕВИЗИОНИСТЫ

Неприязнь Трампа к универсалистскому интернационализму ставит его в один ряд с Путиным, Си, Моди и Эрдоганом. Эти пять лидеров разделяют понимание ограничений внешней политики и нервную неспособность стоять на месте. Все они добиваются перемен, действуя в рамках определенных самоналоженных параметров. Путин не пытается русифицировать Ближний Восток. Си не пытается переделать Африку, Латинскую Америку или Ближний Восток по образу Китая. Моди не пытается создавать эрзац-Индии за рубежом. А Эрдоган не подталкивает Иран или арабский мир быть более турецкими. Точно так же Трамп не заинтересован в американизации как повестке внешней политики. Его чувство американской исключительности отделяет Соединенные Штаты от по сути не-американского внешнего мира.

Ревизионизм может сосуществовать с этим коллективным избеганием глобального системостроительства и с истончением международного порядка. Для Си история и китайская мощь — а не Устав ООН или предпочтения Вашингтона — являются истинными арбитрами статуса Тайваня, потому что Китай — это то, что он говорит. Хотя Индия не сидит рядом с глобальной горячей точкой, подобной Тайваню, она продолжает оспаривать свои границы с Китаем и Пакистаном, которые остаются неразрешенными с момента обретения Индией независимости в 1947 году. Индия заканчивается там, где говорит Моди.

Ревизионизм Эрдогана более буквален. Чтобы преимущественно поддержать своих союзников в Азербайджане, Турция способствовала изгнанию Азербайджаном армян из спорной территории Нагорного Карабаха не путем переговоров, а путем военной силы. Членство Турции в альянсе НАТО, которое влечет за собой формальную приверженность демократии и целостности границ, не стояло на пути Эрдогана. Турция также утвердилась как военное присутствие в Сирии. Это не совсем восстановление Османской империи. Эрдоган не стремится удерживать сирийскую территорию вечно. Но военно-политические проекты Турции на Южном Кавказе и Ближнем Востоке имеют исторический резонанс для Эрдогана. Доказательство величия Турции, они показывают, что Турция будет там, где Эрдоган говорит, что она должна быть.

На фоне этого растущего прилива ревизионизма война России против Украины является центральной историей. Действуя во имя "величия" России и председательствуя над страной, которая не имеет конца в его глазах, речи Путина полны исторических аллюзий. Сергей Лавров, министр иностранных дел России, однажды пошутил, что ближайшими советниками Путина являются "Иван Грозный, Петр Великий и Екатерина Великая". Но именно будущее, а не прошлое, действительно беспокоит Путина. Вторжение России в 2022 году было геополитическим поворотным моментом, подобным тем, которые мир наблюдал в 1914, 1939 и 1989 годах. Путин вел войну, чтобы разделить или колонизировать Украину. Он имел в виду, что вторжение должно установить прецедент, который оправдал бы подобные войны на других театрах военных действий и, возможно, воодушевил бы других игроков (включая Китай) возможностями разрушительных военных авантюр. Путин переписал правила, и он не перестал это делать: как бы плохо ни сложилось вторжение для России, оно не привело к глобальной изоляции России. Путин ренормализовал идею крупномасштабной войны как средства территориального завоевания. Он сделал это в Европе, которая когда-то олицетворяла международный порядок, основанный на правилах.

Однако война в Украине вряд ли предвещает смерть международной дипломатии. В некотором смысле война запустила ее. Например, группа БРИКС, которая формально связывает Китай, Индию и Россию (вместе с Бразилией, Южной Африкой и другими незападными странами), стала больше и, возможно, более сплоченной. С другой стороны, коалиция сторонников Украины стала гораздо больше, чем трансатлантической. Она включает Австралию, Японию, Новую Зеландию, Сингапур и Южную Корею. Многосторонность жива и здорова; она просто не всеобъемлюща.

В этом калейдоскопическом геополитическом ландшафте отношения изменчивы и сложны. Путин и Си построили партнерство, но не совсем альянс. У Си нет причин подражать безрассудному разрыву Путина с Европой и Соединенными Штатами. Несмотря на то, что они соперники, Россия и Турция могут по крайней мере деконфликтовать свои действия на Ближнем Востоке и на Южном Кавказе. Индия относится к Китаю с опаской. И хотя некоторые аналитики стали описывать Китай, Иран, Северную Корею и Россию как формирующих "ось", это четыре глубоко различных страны, чьи интересы и мировоззрения часто расходятся.

Внешняя политика этих стран подчеркивает историю и уникальность, представление о том, что харизматичные лидеры должны героически отстаивать российские, китайские, индийские или турецкие интересы. Это препятствует их конвергенции и затрудняет формирование стабильных осей. Ось требует координации, тогда как взаимодействие между этими странами является текучим, транзакционным и основанным на личностях. Ничто здесь не черно-белое, ничто не высечено в камне, ничто не является ненегоциируемым.

Эта среда идеально подходит Трампу. Он не слишком ограничен религиозно и культурно определенными разломами. Он часто ценит личности больше, чем правительства, и личные отношения больше, чем формальные альянсы. Хотя Германия является союзником США по НАТО, а Россия — постоянным противником, Трамп столкнулся с канцлером Германии Ангелой Меркель в свой первый срок и относился к Путину с уважением. Страны, с которыми Трамп больше всего борется — это те, что находятся внутри Запада. Если бы Хантингтон дожил до этого, он счел бы это ошеломляющим.

ВИДЕНИЕ ВОЙНЫ

В первый срок Трампа международный ландшафт был довольно спокойным. Не было крупных войн. Россия, казалось, была сдержана в Украине. Ближний Восток, казалось, вступал в период относительной стабильности, чему частично способствовали Авраамские соглашения администрации Трампа, представляющие собой набор сделок, направленных на усиление регионального порядка. Китай казался сдерживаемым в отношении Тайваня; он никогда не приближался к вторжению. И на деле, если не всегда на словах, Трамп вел себя как типичный республиканский президент. Он увеличил оборонные обязательства США перед Европой, приветствуя две новые страны в НАТО. Он не заключал сделок с Россией. Он жестко говорил о Китае и маневрировал в поисках преимущества на Ближнем Востоке.

Но сегодня в Европе бушует крупная война, Ближний Восток в беспорядке, а старая международная система в лохмотьях. Сочетание факторов может привести к катастрофе: дальнейшая эрозия правил и границ, столкновение разнородных предприятий национального величия, усиленных неустойчивыми лидерами и быстрой коммуникацией в социальных сетях, и растущее отчаяние средних и малых государств, которые негодуют против бесконтрольных прерогатив великих держав и чувствуют себя под угрозой из-за последствий международной анархии. Катастрофа скорее разразится в Украине, чем на Тайване или Ближнем Востоке, потому что потенциал мировой войны и ядерной войны наибольший в Украине.

Даже в порядке, основанном на правилах, целостность границ никогда не была абсолютной — особенно границы стран вблизи России. Но после окончания холодной войны Европа и Соединенные Штаты оставались приверженными принципу территориального суверенитета. Их огромные инвестиции в Украину отражают особое видение европейской безопасности: если границы могут быть изменены силой, Европа, где границы так часто порождали негодование, погрузится в полномасштабную войну. Мир в Европе возможен только если границы не легко регулируемы. В свой первый срок Трамп подчеркнул важность территориального суверенитета, обещая построить "большую, красивую стену" вдоль границы США с Мексикой. Но в том первом сроке Трампу не пришлось столкнуться с крупной войной в Европе. И теперь ясно, что его вера в святость границ применяется в первую очередь к границам Соединенных Штатов.

Тем временем Китай и Индия имеют оговорки по поводу войны России, но вместе с Бразилией, Филиппинами и многими другими региональными державами они приняли далеко идущее решение сохранить свои связи с Россией, даже когда Путин трудится над уничтожением Украины. Украинский суверенитет не имеет материального значения для этих "нейтральных" стран, неважен по сравнению с ценностью стабильной России под Путиным и с ценностью продолжающихся сделок по энергетике и вооружениям.

Эти страны могут недооценивать риски принятия российского ревизионизма, который может привести не к стабильности, а к более широкой войне. Зрелище расчлененной или побежденной Украины ужаснет соседей Украины. Эстония, Латвия, Литва и Польша — члены НАТО, которые находят утешение в обязательстве НАТО по Статье 5 о взаимной обороне. Тем не менее, Статья 5 подписана Соединенными Штатами — а Соединенные Штаты далеко. Если Польша и прибалтийские республики придут к выводу, что Украина находится на грани поражения, которое поставит под угрозу их собственный суверенитет, они могут решить напрямую вступить в бой. Россия может ответить, перенеся войну на них. Подобный исход может быть результатом грандиозной сделки между Вашингтоном, западноевропейскими странами и Москвой, которая закончит войну на российских условиях, но окажет радикализирующий эффект на соседей Украины. Опасаясь российской агрессии с одной стороны и отказа от поддержки их союзников с другой, они могут перейти в наступление. Даже если Соединенные Штаты останутся в стороне во время общеевропейской войны, Франция, Германия и Соединенное Королевство, вероятно, не останутся нейтральными.

Если бы война в Украине расширилась таким образом, ее исход сильно повлиял бы на репутацию Трампа и Путина. Тщеславие проявило бы себя, как это часто бывает в международных делах. Как и Путин не может позволить себе проиграть войну Украине, Трамп не может позволить себе "потерять" Европу. Растратить процветание и проекцию силы, которые Соединенные Штаты получают от своего военного присутствия в Европе, было бы унизительно для любого американского президента. Психологические стимулы для эскалации были бы сильными. И в высоко персонализированной международной системе, особенно в той, которая взволнована недисциплинированной цифровой дипломатией, такая динамика могла бы закрепиться в других местах. Она могла бы спровоцировать военные действия между Китаем и Индией, например, или между Россией и Турцией.

ВИДЕНИЕ МИРА

Наряду с такими наихудшими сценариями, рассмотрим, как второй срок Трампа также мог бы улучшить ухудшающуюся международную ситуацию. Сочетание работоспособных отношений США с Пекином и Москвой, гибкого подхода к дипломатии в Вашингтоне и немного стратегической удачи могло бы не обязательно привести к крупным прорывам, но могло бы создать лучшее статус-кво. Не конец войны в Украине, но снижение ее интенсивности. Не разрешение дилеммы Тайваня, но ограждения для предотвращения крупной войны в Индо-Тихоокеанском регионе. Не решение израильско-палестинского конфликта, но некая форма разрядки США с ослабленным Ираном и появление жизнеспособного правительства в Сирии. Трамп может не стать безоговорочным миротворцем, но он мог бы помочь открыть путь к менее раздираемому войнами миру.

При Байдене и его предшественниках Бараке Обаме и Джордже Буше-младшем России и Китаю приходилось справляться с системным давлением со стороны Вашингтона. Москва и Пекин стояли вне либерального международного порядка отчасти по выбору и отчасти потому, что они не были демократиями. Российские и китайские лидеры преувеличивали это давление, как будто смена режима была реальной политикой США, но они не ошибались, обнаруживая в Вашингтоне предпочтение политическому плюрализму, гражданским свободам и разделению властей.

С возвращением Трампа к власти это давление рассеялось. Форма правительств в России и Китае не занимает Трампа, чье отвержение национального строительства и смены режима абсолютно. Даже если источники напряженности остаются, общая атмосфера будет менее напряженной, и возможен больший дипломатический обмен. Может быть больше взаимных уступок в треугольнике Пекин-Москва-Вашингтон, больше уступок по мелким пунктам и большая открытость к переговорам и мерам по укреплению доверия в зонах войны и противостояния.

Если Трамп и его команда смогут практиковать это, гибкая дипломатия — умелое управление постоянным напряжением и катящимися конфликтами — могла бы принести большие дивиденды. Трамп — наименее вильсоновский президент после самого Вудро Вильсона. Он не нуждается в всеобъемлющих структурах международного сотрудничества, таких как ООН или Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе. Вместо этого он и его советники, особенно те, кто происходит из мира технологий, могли бы подходить к глобальной сцене с менталитетом стартапа, компании только что сформированной и, возможно, вскоре подлежащей роспуску, но способной быстро и творчески реагировать на условия момента.

Украина будет ранним испытанием. Вместо преследования поспешного мира администрация Трампа должна оставаться сосредоточенной на защите украинского суверенитета, который Путин никогда не примет. Позволить России сократить суверенитет Украины может создать видимость стабильности, но может принести с собой войну. Вместо иллюзорного мира Вашингтон должен помочь Украине определить правила взаимодействия с Россией, и через эти правила война могла бы постепенно минимизироваться. Затем Соединенные Штаты смогли бы компартментализировать свои отношения с Россией, как они делали с Советским Союзом на протяжении холодной войны, соглашаясь не соглашаться по Украине, одновременно ища возможные точки согласия по нераспространению ядерного оружия, контролю над вооружениями, изменению климата, пандемиям, борьбе с терроризмом, Арктике и исследованию космоса. Компартментализация конфликта с Россией служила бы основным интересам США, которые дороги Трампу: предотвращению ядерных ударов между Соединенными Штатами и Россией.

Спонтанный стиль дипломатии может облегчить использование стратегической удачи. Революции в Европе в 1989 году представляют хороший пример. Распад коммунизма и крах Советского Союза иногда интерпретировались как мастерский ход американского планирования. Однако падение Берлинской стены в том году мало связано с американской стратегией, и распад Советского Союза не был чем-то, что правительство США ожидало: все это было случайностью и удачей. Команда по национальной безопасности президента Джорджа Буша-старшего превосходно умела не предсказывать или контролировать события, а реагировать на них, не делая слишком много (антагонизируя Советский Союз) и не делая слишком мало (позволяя объединенной Германии выскользнуть из НАТО). В этом духе администрация Трампа должна быть готова уловить момент. Чтобы максимально использовать любые возможности, которые появятся на ее пути, она не должна увязнуть в системе и структуре.

Но использование удачных возможностей требует подготовки, а также гибкости. В этом отношении Соединенные Штаты имеют два основных актива. Первый — это их сеть альянсов, которая значительно увеличивает влияние Вашингтона и пространство для маневра. Второй — американская практика экономической государственности, которая расширяет доступ США к рынкам и критическим ресурсам, привлекает внешние инвестиции и поддерживает американскую финансовую систему как центральный узел глобальной экономики. Протекционизм и принудительная экономическая политика имеют свое место, но они должны быть подчинены более широкому, более оптимистичному видению американского процветания, и такому, которое отдает предпочтение давним союзникам и партнерам.

Ни один из обычных дескрипторов мирового порядка больше не применяется: международная система не является ни однополярной, ни биполярной, ни многополярной. Но даже в мире без стабильной структуры администрация Трампа все еще может использовать американскую мощь, альянсы и экономическую государственность для снижения напряженности, минимизации конфликтов и обеспечения базового уровня сотрудничества между странами большими и малыми. Это могло бы служить желанию Трампа оставить Соединенные Штаты в лучшем положении в конце его второго срока, чем они были в начале.