Жанр, соблазняющий мыслью: как эссе дебоширит и дезориентирует читателя

Какая практическая цель у художественной прозы? Глобально? Помогать людям общаться на темы, которые их волнуют в повседневной жизни, находить взаимопонимание с собеседником, то есть она унифицирует жизненный опыт. Какова цель у документальной прозы? В общем? Представить каждый индивидуальный опыт, каждое индивидуально пережитое событие как особое, испытанное автономным биологическим телом, и таким образом показать иначесть вокруг нас. Есть тексты, которые сразу не соотнесешь ни с художественной прозой, ни с документальной, с которыми неясно, идет ли речь о типизации или же о радикальной экзотизации опытов; тексты, которые, таким образом, очень запутывают читателя, но они как раз и имеют целью именно такую провокацию. Это эссе. Читать их правильно сложно, потому что их необходимо специально учиться читать именно как эссе.

Любое эссе основывается на парадоксе: в начале заявляются два противоречащих друг другу тезиса, но к концу текста один из тезисов должен стать обоснованием для второго тезиса. Противоположности должны объединиться.

Без парадоксов не обошлась и сама история жанра, стоит сказать, что все же иронично.

Эссе зазвучало в литературе в XVІ веке, отцом жанра назначили Мишеля де Монтеня, его эссеистика — образец стиля до сих пор (три тома его «Опытов» есть на украинском в блестящем переводе Анатоля Перепади). Писатель-моралист, очень просвещенный, весьма религиозный (но церковь его произведения запретила), десятилетиями писал короткие тексты, в которых выхватывал кусок живой жизни и осмысливал то, что сейчас увидел. В конце концов, он писал книгу о самом себе и этого не скрывал. Что я вижу просто сейчас? Что я знаю об увиденном? Что оно значит именно для меня? — это и есть структура и задачи классического эссе Монтеня. В каждом вопросе повторяется Я, и это не случайно, эссе — всегда о Я, изучающем мир. В эссе мы видим мир глазами автора, движемся за его мыслью, он — любящий авторитет, которому мы подчиняемся или сопротивляемся, такова уж природа жанра.

Скажем, «Чистого наслаждения, чтобы к нему что-то не примешивалось, нет» — одно из известнейших эссе Монтеня, и его содержание хорошо отражено уже в названии, ярком и провокативном. Блаженство истощает человека, преисполненный радостью и счастьем человек ищет страданий. Тут будет ссылка на Платона и Тацита, автор перечитает стихи Катуллеа, придумает себе какого-то совершенно счастливого человека, вспомнит о знакомом болтуне, а потом расскажет о своих страданиях и закроет все анекдотом о Синомиде. Он описывает свой опыт, сверяет его с описанными до него и воображаемыми опытами и делает вывод: необходимо страдать, чтобы наслаждаться. Ну, очень интимный текст, честно: человек изо всем своим интеллектуальным сил старается не быть счастливым.

Европоцентричность сыграла с эссе злую шутку, потому что на самом деле эссе старше Монтеня примерно на пятнадцать веков, а их «эталонная» палитра более широкая и интимная, чем та, которой пользовался Монтень. Первая книга эссе появилась в Японии, и написала ее женщина (два фактора, чтобы эта книга исчезла из большого канона, как и не было) — придворная дама Сэй Сёнагон и ее «Записки у изголовья» (эта книга также есть на украинском, в переводе Наталии Бортник). Это очень буквальное название, так говорят: автор именно возле подушки, на краю изголовья держала свои заметки. На японском этот жанр называется дзуйхицу. В этом жанре фиксируют текущий момент или актуальную мысль, не особенно беспокоясь об эстетической изысканности и образности. Отдельная сокровищница «Записок» — перечни. Среди перечней «Записок» есть несколько десятков сугубо списков-классификаторов — горы, водопады, мосты, леса, пруды, травы и прочее. Все названия явно что-то значат для автора, но что именно, нам уже неизвестно. Она упорядочивает реальность вокруг, но мы уже не знаем, по какому принципу. «Вещи, которые делают меня счастливой», «вещи, которые заставляют меня грустить», «то, что заставляет сердце биться», «вещи, которые дороги как память» или что-то еще. Кстати, слова «вещь» и «человек» в японском звучат одинаково.

С эссе сплошные проблемы. Два дня рождения жанра — наименьшая из них. Самая большая заключается в том, что, наверное таки не жанр, метажанр, может быть, но не жанр в строгом значении понятия. Есть теории в литературоведении, которые утверждают, что родов литературы должно быть больше трех. Есть эпос, где действие предшествует психологическому анализу. Есть лирика, где все определяет движение эмоции. Есть драма, где содержание подчиняется активному взаимодействию между героями. Ясно, что в чистом виде сейчас роды вряд ли можно найти, в основном имеем дело с переходными и гибридными формами. Но эссе не подпадает под признаки ни одного из родов, оно не то чтобы впитывает в себя элементы лирики, эпоса и драмы, эссе — это что-то абсолютно другое. В эссе содержание и смысл определяют движение мысли, а эта мысль может быть событием, эмоцией или взаимодействием. Поэтому и говорят, что эссе — отдельный род литературы. Что-то типа царства грибов в природе — оно похоже на растение, но не растение, но почему-то кто-то обязательно назовет растением.

Человек, обращающийся к нам из эссе, говорит всегда от имени Я, заявляет свою претензию на истину, но говорит он в этот момент о неверифицированном опыте. О целесообразно оформленном жизненном опыте. Есть представления об опыте, как о чем-то, что наращивается и имеет цель. Каждый этап нашей жизни чему-то нас учит. Все, что с нами происходит, происходит для чего-то. Мы не живем с бухты-барахты, а ежедневно делаем полезные выводы. (Это ошибочное, наверное, представление, но именно оно реализуется в эссе.) Эссе преследует цель в чем-то убедить читателя, провести его через лабиринт к правильному ответу о смысле бытия. (А мы же знаем, что в лабиринте есть только один безальтернативный выход, да?) Опыт, который становится эссе, — целесообразный. Опыт, который становится эссе, — культурно обусловленный. Кому-то страдать с Монтенем, кому-то составлять перечень счастливых моментов с Сёнагон.

Давайте на примере? «Планета Полин» Оксаны Забужко — эталонный образец современной украинской эссеистики. Романов такой мощности о Чернобыле у нас просто нет. Эссе написано вроде бы о кино. Автор анализирует три способа рассказать о конце цивилизационного мира: по версиям Довженко, фон Триера и Тарковского, она анализирует их кино как свидетельство об умирающих мирах. А начинается эссе с частного опыта. Женщина 26.04.86 выходит из троллейбуса на Шулявке и видит сияющее небо и снег, напоминающий, скорее, пепел, но как-то очень быстро тающий просто в воздухе. Она расскажет об обезлюдевшем Киеве в 1986-м и о том, как той весной окрепли ее отношения с любимым, который позже станет ее мужем. И вдруг будет случайная сценка: по пустым улицам какая-то молодая женщина катит коляску с малышом, нечастые прохожие напуганы ее небрежностью… И это эссе не о Триере. Оно о том ребенке. Оно о том, что катастрофа наподобие Чернобыля невидима, как и радиация, она не оставляет видимых культуре следов, потому что «основана» на потерях, которые нельзя подтвердить, а значит, нельзя оплакать. Вот что случилось с тем киевским младенцем 1986 года рождения? Он выжил? Жив? А сколько таких не родилось в 1986-м, потому что матери вынуждены были сделать аборт? И вдруг становится понятным, почему нет большого романа: он должен был бы подтвердить невидимое и невоплощенное.

Человек, который пишет эссе, сознательно делает из своего опыта, осознавая его ограничения, универсалию. Вот как в эссе Забужко невольное наблюдение за юной женщиной одним весенним днем превратилось в воспоминание уцелевшей в катастрофе, ставшее знаком, на котором основывается способ говорить о том, что остается непроговоренным, о травме. Это сложно звучит, потому что это чертовски сложные процессы. А эссе при этом не выглядят слишком сложными текстами: это, на первый взгляд, простое, почти в разговорном стиле сделанное описание впечатлений, связанных с конкретным биографическим случаем. В этом тоже их парадоксальность: простая форма и очень серьезная миссия.

В Украине есть две премии, которые по протоколу отмечают сугубо эссеистику (не публицистику, не документалистику, а именно эссе). Так называется одна из номинаций Книги года BBC, на подобные книги ориентирована Премия имени Юрия Шевелева. В коротких списках обеих премий время от времени оказываются книги, которые эссеистикой не являются в принципе.

Так, в свое время премию ВВС по эссеистике получил сборник художественных рассказов «Церебро» Андрея Бондаря. Хотя сцена с собакой, которая вырывает сердце главного героя, или сцена, где его арестуют двое герильяс и ведут на расстрел в джунгли, должны были бы натолкнуть на мысль, что перед нами художественная проза. Комический случай, без вредных последствий: автор, который пишет эссеистику, впервые написал сборник новелл и наконец получил премию как эссеист.

А вот второй кейс, в котором запутались с жанром победителя, а точнее, проигнорировали специфику именно эссе, более важный и значимый. Премию Шевелева получила книга «Бахмут» Мирослава Лаюка. Эта книга представлена как художественный репортаж: репортер приезжает на три дня в Бахмут, который тогда был на линии фронта, наблюдать, как военные празднуют Рождество, их команда помогает с эвакуацией раненной местной женщины, которая до того помогала им передвигаться по Бахмуту. Этакая история об Эвридике и всяких Данте, перемещающихся по аду. Лаюк и размышляет, насколько реальную войну легче трактовать клише и топосами из литературы, чем воспринимать как событие во внехудожественной реальности.

Репортаж — это отчет о достоверных событиях, свидетелем и участником которых был автор, погружающий читателя в опыт, который сам пережил (через звуки, запахи, через особый сторителлинг). Эссе может не быть достоверным, эссе презентует опыт, который верифицируется через другие опыты, фактчекинг в эссе не проводят. В репортаже бесконечно важна точность фактов. В эссе мы верим автору, в репортаже — факту и задокументированному свидетельству. Понимаете, в чем проблема, когда премией за эссе отмечают художественный репортаж о фронте?

Размывание жанровых (или родовых) границ эссе приведет к размыванию границ между «опытом» и «правдой». А не все истинное мы переживаем непосредственно, так же, как не все нами пережитое является истинным.

Эссе фрагментарно. Эссе сознательно вызывает сильную эмоциональную реакцию. Эссе апеллирует к жизненному опыту и убеждениям биографического автора. Эссе афористические и парадоксальные, должны непременно такими быть, они скандализируют и удивляют. Эссе принципиально субъективны. Эссе целесообразны, но недоказательны. И при этом они не являются художественной прозой, и от оппонентов не отмахнешься запросто куском с надписью «художественная условность и выдумка». Эссе предполагает предельную ответственность автора за сказанное. Исходя из таких родовых признаков, я, например, не знаю метажанра, который бы больше подходил для манипулирования общественным мнением. Эссе становятся безумно популярными во времена социальных сломов. В нашей актуальной истории было три мощных всплеска эссеистики: в начале 1990-х, после 2014-го и после 2022-го. Естественно же, правда?

Хорошо. Но что со всем этим делать читателю? Не очаровываться, не верить на слово. Эссе по природе своей нуждается в читателе-скептике, который ежесекундно сопротивляется авторскому мнению (даже если разделяет его). Читать эссе — это препираться чисто из принципа.