Вне героических сюжетов: почему медиа-героизация ветеранов может увеличить барьер

«...в транспорте неформально, не знаю, как в других местах, но в Чернигове они называют нас «покемонами»... Что мы шаровики какие-то, халявщики, понимаете? И они так: «О, покемон зашел» (Респондентка 3).

«...начала общаться с секретарем, она как услышала, что я участница боевых действий: «Нет, что вы, куда же вас к детям пускать, вообще это невозможно» (Респондентка 5).

«А негативный [опыт] — это когда, например, на работе в моем присутствии говорят, как будут возвращаться ребята после войны и что они будут здесь бросать гранаты, что они неадекватные и в таком роде» (Респондент 6).

Это отрывки интервью из исследования «Стигматизация ветеранов и ветеранoк: ситуация в Украине и опыт США», проведенного Украинским ветеранским фондом совместно из Сиракузским университетом (США) и социологической группой «Рейтинг» и представленного в Киеве в апреле.

Более миллиона украинцев и украинок имеют опыт военной службы — такие данные дает Министерство по делам ветеранов. Речь идет о тех, кто уже официально получил статус участника/участницы боевых действий, лица с инвалидностью вследствие войны или участника/участницы войны.

Ветеранами и ветеранками в Украине официально признают тех, кто принимал участие в российско-украинской войне и получил соответствующий статус согласно Закону Украины «О статусе ветеранов войны, гарантии их социальной защиты» с 1993 года. Статус участника боевых действий, в частности, предоставляется согласно пунктам 11 и 19–22 статьи 6 этого закона.

К этой категории относятся не только военнослужащие ВСУ, но и бойцы Нацгвардии, СБУ, Службы внешней разведки, пограничники, военные прокуроры, работники Государственной специальной службы транспорта, саперы, а также добровольцы, которые присоединились к обороне страны. Статус лиц с инвалидностью вследствие войны определен в пунктах 10–15 части 2 статьи 7 того же закона.

Хотя закон определяет статус участников боевых действий независимо от пола, в нем используется только мужская форма — «ветеран», что не согласуется с принципами гендерного равенства.

В то же время количество ветеранов и ветеранок постоянно растет, потому что полномасштабная война продолжается. Растет и количество тех, кто возвращается и вернется к гражданской жизни. В этом самая большая сложность и парадокс: чем больше мы говорим о реинтеграции, адаптации или проблемах ветеранов и ветеранок, тем чаще сами же, даже намереваясь помочь, подчеркиваем их отличие. Ветеранов и ветеранок подают как отдельную группу — «других», к которым нужен «особый подход».

Адаптация же — это не о резервациях или героических витринах. А о культуре восприятия человека как человека. В 2025 году ветеранство — не признак отличия, которое нужно объяснять. Это биографии современной Украины. И говорить нам надо не о ветеранах и ветеранках, а о нас — о взрослении всего общества.

Четыре измерения стигматизации: что говорят ветераны и ветеранки, их семьи, медиа и опыт США

Исследование «Стигматизация ветеранов и ветеранок: ситуация в Украине и опыт США» базируется на четырех блоках. Осенью 2024 года провели 15 интервью с ветеранами и ветеранками — как до, так и после 2022 года, с инвалидностью и без. Респонденты описывали разрыв между риторикой и реальностью, между героизацией на словах и отчуждением на деле.

В декабре 2024 года исследователи провели также шесть фокус-групп и восемь глубинных интервью с партнерами и семьями ветеранов и ветеранок. Они рассказывали о социальной изоляции и стигматизации, которую особенно ощущают семьи ветеранов и ветеранок с инвалидностью.

Контент-анализ 66 новостей показал наличие двух тенденций: с одной стороны, распространена героизация (ветеран-волонтер, ветеран — основатель бизнеса), с другой — криминализация (ветеран совершил ДТП). Такие подходы могут способствовать формированию образа «инаковости», где ветераны и ветеранки подаются как исключительные или потенциально опасные.

Вместе с тем в медиа появляются материалы, где ветеранов и ветеранок прежде всего изображают как людей с опытом. Особенно это заметно в освещении военного опыта женщин-ветеранок.

После Вьетнама США смогли пережить кризис недоверия к ветеранам и ветеранкам, сделав акцент на институционной поддержке: психологической помощи, медицинских услугах, образовании и реальном трудоустройстве. Украина такую инфраструктуру только формирует и у нее есть шанс сделать это не поверхностно.

Важный акцент исследования: стигматизация имеет два уровня. Внешний — когда общество относится к ветеранам и ветеранкам с подозрением или жалостью. И внутренний — когда сами ветераны и ветеранки начинают воспринимать себя как проблему. Часто это проявляется у женщин-военнослужащих и людей с инвалидностью, но не только у них.

«Общество до сих пор не знает, как говорить с ветеранами и ветеранками»

Аналитик Украинского ветеранского фонда (государственного учреждения в сфере управления Министерства по делам ветеранов) Анастасия Селянинова рассказала ZN.UA, что важное обнаружило исследование.

— Пани Анастасия, вы исследовали уязвимые группы среди ветеранов и ветеранок. Что имеется в виду под словами «дополнительные статусы», которые влияют на восприятие людей в обществе?

— Речь идет о гендере и инвалидности. Например, статус ветерана в сочетании с тем, что это женщина, усиливает восприятие, поскольку не отвечает традиционному представлению о гендерных ролях. Если к женщине-ветеранке и есть какое-то недоверие, то оно часто обусловлено именно этим несоответствием. Это перекликается с опытом ветеранов и ветеранок с инвалидностью: они тоже говорят о чрезмерной реакции жалости, которую не воспринимают. Если инвалидность видна, реакция общества может быть еще сильнее.

Если же человек, кроме того, только что прошел курс психологической реабилитации, это может усилить стигму — забота о собственном психическом здоровье в нашем обществе до сих пор не воспринимается как норма.

— Какие это эмоциональные реакции?

— Как рассказывали сами ветераны и ветеранки, к ним могут относиться как к предвестникам беды или же людям, которые напоминают о войне и вызывают желание дистанцироваться. Эмоциональное дистанцирование часто срабатывает даже в случае простого уличного контакта. Это может проявляться и в реакции жалости. И это отличается от уважения, которого ждут сами ветераны и ветеранки.

Создается диссонанс: с одной стороны, героизация со стороны государства и медиа, с другой — в реальной жизни отношение часто далеко от уважительного.

— Что не так с героизацией, ведь она должна влиять на позитивное восприятие ветеранов и ветеранок в обществе?

— Героизация имеет двойственный эффект. Она формирует идеализированные ожидания, которые не всегда соответствуют реальности. Если ветеран или ветеранка не дотягивает до общественных представлений о герое, это может вызвать негатив. Ветераны и ветеранки сами говорят, что ощущают, будто общество перекладывает на них ответственность: дескать, поскольку они герои, то должны решить все проблемы, пока другие могут просто ждать. Когда же этого не происходит, появляется разочарование.

— Этот разрыв между образом и реальностью усиливают медиа, в частности через кликбейтность. Часто в заголовках новостей подчеркивают, что участником или участницей скандала является ветеран или ветеранка. С одной стороны, проблема есть, и журналисты должны ее освещать; с другой — важно не стигматизировать человека только из-за его статуса. Как быть?

— Такая практика создает ощущение, будто ветераны и ветеранки — это отдельная категория, которая отличается от нормы. Нужно учитывать, что этот статус в заголовках часто упоминают лишь для привлечения внимания. Наши количественные исследования показали, что образ ветеранов и ветеранок в медиа большей частью позитивный или скорее позитивный. И приближенные к ветеранам или военным люди чаще считают этот образ несоответствующим действительности.

— В чем заключается основное несоответствие медиаобраза?

— Медийный образ ветерана или ветеранки — это успешный предприниматель или сильная фигура. Это подтверждает анализ медиаконтента и интервью. Вместе с тем реальность такова: это люди, которые часто имеют травматический опыт, нуждаются в восстановлении, и этот разрыв между медиаобразом и реальностью создает дополнительное напряжение. Поэтому образ ветерана или ветеранки в медиа относительный: иногда он стигматизирует, иногда искажает, иногда формирует предубеждение.

Именно поэтому важно придерживаться журналистских стандартов, избегать сенсационных заголовков типа: «Выбросил свои руки, которые оторвало: 24-летний ветеран нашел свое призвание», потому что это вызывает эмоциональное отторжение. Вместо визуального героизма нужно акцентировать на реальной поддержке ветеранов и ветеранок — экономической, социальной, психологической, потому что именно это уменьшает стигму.

— Исследование показывает опыт других стран в преодолении стигматизации. Например, государственный и общественный дискурс США после войны во Вьетнаме. Сколько времени понадобилось, чтобы это переосмыслить? Насколько эта проблема является постоянной спутницей боевого опыта?

— В США контрактная армия — это отдельная профессиональная группа, ветераны и ветеранки составляют относительно небольшую прослойку общества. Их опыт в чем-то перекликается с украинским, но вместе с тем принципиально отличается, что нужно учитывать. Наши коллеги из Сиракузского университета анализировали опыт США, и было интересно, что среди инструментов преодоления стигмы почти не упоминались информационные кампании. То есть они не считали это успешным шагом.

— Но можно ли сравнивать эффективность информационных кампаний в условиях захватнической войны, как в США, и оборонительной войны, как в Украине, учитывая существенную разницу в общественном контексте и восприятии? Как помним, в США такие кампании служили причиной протестов, в Украине же иная история.

— Наши коллеги из Сиракузского университета исследовали не только опыт войны во Вьетнаме, но и Вторую мировую, Корейскую войну и современные события. То есть речь шла не об одной конкретной ситуации, а о более широком контексте. Мы не сравнивали эффективность информационных кампаний в США и Украине, и американские коллеги тоже не делали этого. Не утверждается, что такие кампании не работают, но анализ показал, что они не были главным инструментом в преодолении стигмы.

Действенные инструменты выявлены в системных вещах: социальных программах, государственной политике, институционной поддержке. Ветеранам и ветеранкам обеспечили достойные условия — доступ к медицинским услугам, психологической помощи, признание их вклада. Вместо образа «человека, который ходит за справками», — спокойное, уважительное отношение. И уже на этом фундаменте информационная кампания могла быть уместной как вспомогательный инструмент, а не как основа.

Конечно, контекст США и Украины принципиально отличается. Украина защищается, и здесь общественная поддержка армии намного выше, поэтому информационные кампании могут работать совсем иначе.

— Какие выводы можно сделать для Украины?

— В Украине базовые потребности в лечении, психическом здоровье, восстановлении, трудоустройстве у многих ветеранов и ветеранок остаются не закрытыми. Если оценивать с точки зрения аналитики, а не только законодательства, речь идет об упрощении процедур и обеспечении реальной доступности имеющихся возможностей. Ведь часто они есть, но воспользоваться ими сложно.

Но всегда все зависит от финансирования. Когда мы говорим, например о США, нужно понимать: мы не можем просто взять их программу и реализовать у нас на таком же уровне. Уровень трудоустройства ветеранов и ветеранок в США выше, чем в целом среди населения. Это является проявлением успеха их модели. Это свидетельствует о востребованности. Наши работодатели тоже должны быть заинтересованы нанимать ветеранов и ветеранок, даже несмотря на образовательные или другие потери, вызванные войной.

Что уже работает и где не хватает поддержки

Четкой системы поддержки ветеранов и ветеранок в Украине до сих пор нет. Но, как отмечает Анастасия Селянинова, уже сейчас есть действенные инструменты. Юридическая помощь, в частности вторичная, — одна из самых востребованных услуг, которую предоставляют общественные организации. Она актуальна для тех, у кого нет доступа к услугам на месте, — например, когда возникают трудности с прохождением комиссий или оформлением справок.

Также Украинский ветеранский фонд реализует несколько прикладных программ. Например, грантовая поддержка для предпринимателей, ведь для многих ветеранов и ветеранок начало собственного дела — это способ восстановить контроль над жизнью. Также в УВФ работает горячая линия кризисной и юридической поддержки. К сожалению, среди участников исследования мало кто знал о ее существовании. Со слов Анастасии Селяниновой, запросы есть, но не хватает коммуникации и информированности населения.

«Перспективное направление — обучение и переквалификация, особенно ІТ-курсы. Они качественные и действительно открывают новые возможности, даже для жителей сел. Впрочем, участие в них зависит от внутренней готовности человека, и это тоже стоит учитывать в подходе к поддержке. На уровне государства появляются новые процедуры и упрощения, однако эффективность в значительной мере зависит от человеческого фактора — как именно относятся к ветерану или ветеранке на местах. Одно пренебрежительное слово способно разрушить доверие к системе. Вместе с тем первый позитивный опыт может стать началом качественного пути к восстановлению», — считает аналитик УВФ.

Человек, который прошел войну, не должен доказывать свою пользу в гражданской жизни или соответствовать шаблонам героизма. Когда мы говорим или думаем о ветеранах и ветеранках, нужно анализировать, имеет ли значение их боевой опыт в этом контексте. Это не означает игнорировать, но прекратить представлять их в порядке исключения. Они — люди, которые имеют право на обычную жизнь и уважение, которое не обезличивает, а признает их опыт.