Голос из будущего или зеркало чужой травмы: почему опыт Боснии — не рецепт для Украины

Пока Украина переживает новые этапы полномасштабной войны, в частности очередные раунды переговоров с Россией, украинцы все чаще задают себе вопрос о будущем: прогнозируют первые послевоенные выборы, представляют формат вынужденной коммуникации с соседом-убийцей.

В конце мая «УП» опубликовала интервью с журналисткой Аидой Черкез — очевидицей войны в Боснии и осады Сараево. Его заголовок — «Я говорю с вами из вашего будущего» — сразу привлек внимание. Слова Черкез произвели сильное впечатление на многих украинских читателей. Ее рассказ — болезненный, откровенный, пронизанный искренними переживаниями. И вместе с тем журналистка не только делится личным опытом, но и формулирует послание: не дайте ненависти поглотить вас, когда все закончится, потому что ненависть разрушает — «это не конфликт между народами, это конфликт между добром и злом». Именно этот месседж вызвал неоднозначную реакцию.

Черкез говорит не только как очевидица военных событий, но и как человек, который якобы уже видел наше будущее — Украину после большой войны. Когда тот, кто пережил ужас, делится опытом, он заслуживает внимания. Аида описывает жизнь в осажденном Сараево — 1425 дней без света, тепла, безопасности. Ее боль — настоящая, опыт — драгоценный. Но когда его начинают подавать как предсказание или моральную стратегию для Украины, мне кажется, мы должны задать уточняющий вопрос: почему этот голос обращается именно к нам, а не к тем, кто служит причиной этих страданий? И почему речь идет об ограничении нашей эмоциональной реакции — ненависти, а не о коллективной ответственности агрессора?

Что важно в словах Черкез?

В этом интервью — не только контроверсионная позиция, но и немало смыслов, которые стоит сохранить. Они перекликаются с болью украинцев, и именно эти пересечения имеют ценность. Их нужно признавать.

«Свет — это уже сопротивление», — говорит журналистка. Быть свидетелем, документировать преступления, не позволять пропаганде переписать историю — это форма борьбы. «Возможно, вы не доживете до мира... но последствия будут». Черкез называет себя «дроном», который старается сохранять дистанцию, но не молчит. Она напоминает: говорить правду — значит быть на стороне человечности.

Эмоции, слезы, юмор — не признаки слабости, а способ остаться людьми. Быть на «правильной стороне истории» — то, что держит украинцев. Считаю, что этот ориентир, в отличие от внешних оценок, не теряет актуальности.

Тьма порождает зло — молчание, даже с добрыми намерениями, дает возможность палачам избегать ответственности. Черкез говорит и о страхе критиковать «своих». Она подчеркивает: иногда самое страшное — быть в меньшинстве в своем обществе.

Аида осталась в Сараево вопреки обстрелам и опасности. Ее личный выбор — быть голосом в осажденном городе — перекликается с историями украинских женщин, которые остались работать на информационном, гуманитарном, медицинском фронтах. Она упоминает о разделенном материнстве, страхе, усталости, но с ощущением, что так правильно, даже если оно эгоистично. Однако призывает не осуждать тех, кто выехал за границу, особенно если речь идет не только о своей безопасности.

Не будущее Украины, а прошлое Боснии?

По словам Черкез, ненависть к врагу — главная угроза для общества, даже большая, чем сам агрессор. Особенно в долгосрочной перспективе. По моему мнению, это утверждение звучит как моральный императив, но в украинском контексте вызывает глубокое неприятие — и не только эмоциональное. В Украине каждый день гибнут люди — дети и взрослые, на фронте и в гражданской жизни. И поэтому, кажется, призыв к «отказу от ненависти» в таких условиях звучит не как стратегия, а как информационное разоружение. Как перекладывание ответственности с убийцы на его жертву.

Черкез подчеркивает: «виноват режим, а не вся нация». Тем не менее, считаю, такой подход — персонификация зла — не учитывает реальность системной поддержки войны со стороны российского общества. Напомню, что, согласно последним опросам российской социологической службы «Левада-Центр», 86% россиян одобряют деятельность Путина на посту президента, а 73% считают, что дела в стране в целом двигаются в правильном направлении. Вместе с тем, если «Путин решит прекратить военный конфликт с Украиной и вернет присоединенные территории», его поддержат всего 30% россиян, а 60% — нет (причем 42% — «безусловно, нет»).

Игнорирование коллективной ответственности в таких условиях, по моему мнению, приводит к обесцениванию украинского опыта и нивелирует требования о справедливости. Так как молчаливая поддержка — тоже форма соучастия. И когда призыв к «исцелению через прощение» адресуют только потерпевшей стороне, гуманистический месседж теряет этическое равновесие.

В другом интервью с Аидой Черкез для издания «Бабель» намного больше внимания уделено не абстрактному «моральному выбору», а конкретным следствиям войны для боснийского общества. И здесь звучат важные вещи: 70% населения, по данным ВОЗ, получили ПТСР, агрессия стала нормой, ветераны — с травмами, проявляющимися в бытовом насилии, изоляции, потере способности функционировать в социуме. Черкез упоминает своего брата-военного, которому после возвращения с фронта тяжело было принять авторитет преподавателя в университете; описывает сложность повседневной жизни для человека с травмой.

«70% наших граждан — травмированные, и другим приходится с этим жить», — утверждает боснийская журналистка и добавляет, что после войны общество теряет способность мыслить рационально. Именно из-за этого, дескать, на первых послевоенных выборах во власть в Боснии пришли те, кто вел войну. Люди голосовали не за, а против, и это — «не совсем правильная идея».

По моему убеждению, такой вывод Аиды Черкез не только деполитизирует реальный выбор боснийского общества, но и стигматизирует посттравматический опыт, вместе с тем словно искореняя огромный круг украинских психологов, ветеранов, специалистов по ментальному здоровью.

Кроме того, такое объяснение журналистки вызвало у меня вопрос. Обычно травмированное и уставшее от войны общество выбирает «партию мира». Если же большая его часть, как это было в Боснии, поддерживает политиков, которые вели войну, то, возможно, это не о христианском прощении, а о компромиссе из-за страха перед новой войной? Именно такой механизм — страх вместо правосудия — сегодня озвучивают отдельные группы в Украине, например, когда стараются обесценить недавние удачные операции СБУ из-за боязни российского ответа.

Позиция Черкез кажется мне противоречивой. С одной стороны, она фактически призывает «подставить другую щеку», размещая страдания «хороших русских» на одной (или даже высшей) ступени со страданиями украинцев. С другой — признает, что мир без правосудия невозможен, так как «останется ужасная горечь, и это плохой фундамент для мира». Что, в моем понимании, воспринимается как призыв к компромиссу: желанной победы не будет, поэтому с врагом придется примириться.

Боснийский нарратив в Украине

Напоминания украинцам о боснийской войне и попытки провести параллели с российско-украинской длятся с 2014 года. С началом полномасштабной войны они усилились. Нарративы, которые используются при этом, нередко подают опыт Боснии как модель возможного будущего для Украины — в частности, в контексте примирения с агрессором.

Интересно, что первое интервью Аиды Черкез совпало по времени с еще одним событием. С 23 по 26 мая 2025 года проходила очередная сессия Парламентской ассамблеи НАТО. Глава Постоянной делегации Украины в ПА НАТО, заместитель главы Комитета ВР по вопросам национальной безопасности, обороны и разведки Егор Черняев указал, что США приняли украинскую делегацию прохладно. На сессии постоянно старались сместить акценты с войны в Украине на исторические события в Боснии и Дейтонские соглашения, подписанием которых 30 лет назад формально завершилась война в Боснии и Герцеговине.

«Встреча нашей делегации с американской стороной была не такой теплой, как обычно. Это резко контрастировало с абсолютной поддержкой, которую мы получали от европейцев в кулуарах. Кстати, даже европейские делегаты удивлялись акцентам сессии, расставленным принимающей стороной», — указал Черняев.

Ранее, в апреле 2024 года, украинская писательница Екатерина Бабкина, находясь в Боснии в рамках программы создания «репортажей из будущего», организованной фондом WARM (Сараево—Париж), предположила, что украинцам, возможно, придется простить, как это сделали боснийцы. (Подобные заявления она делала в соцсети и раньше — в то время, когда весь мир узнал о преступлениях в Буче, и украинцы массово переживали ужас и гнев, писательница уже формулировала нарратив о необходимости прощения. Тогда ее сообщение вызвало шоковую реакцию.) Леся Башич, украинка, которая более 15 лет живет в Боснии, написала критическую статью о том, почему сравнивать Боснию с Украиной — большая ошибка.

В феврале 2024 года на сайте «Украинского радио» вышло интервью с красноречивым названием: «Опыт Боснии и Герцеговины может стать ценным уроком для Украины». В нем политический эксперт, президент ассоциации PROI Самир Ибишевич рассказывал о том, почему Украина должна рассматривать боснийский опыт как антипример.

Его слова резко контрастируют из тем, о чем говорит Аида Черкез. По мнению Самира Ибишевича, принудительное объединение сторон конфликта в Боснии было «большой ошибкой»: «Не нужно принимать своего врага, не нужно с ним дружить. Такого рода толерантность все еще существует в Боснии. Но с такой политикой, как вы понимаете, Босния и Герцеговина просто не может двигаться вперед».

Россия играла и продолжает играть дестабилизирующую роль в политической жизни Боснии и Герцеговины, как во время боснийского конфликта, так и сейчас, — подчеркивает Ибишевич.

Известно, что в 1990-х годах РФ активно поддерживала Сербию: дипломатически, политически, пропагандой. Она выступала против жестких санкций в отношении сербской стороны, в частности в Совете безопасности ООН. Кремль поддерживал идею, что конфликт — внутреннее дело Югославии, и был критически настроен к интервенции НАТО. Прокремлевские националисты открыто поддерживали сербов — некоторые даже воевали добровольцами на их стороне.

Из-за исторических, религиозных и культурных связей с православными сербами Москва воспринимала их как «своих» союзников, что влияло на ее позицию во время конфликта. В свою очередь это усиливало дистанцирование Запада от мирного процесса на начальных этапах и способствовало затягиванию войны.

Сегодня, кажется, ситуация повторяется. Хотя Босния и Герцеговина формально присоединилась к санкциям ЕС против РФ, регион остается политически разделенным: в Федерации Боснии и Герцеговины преобладает поддержка Украины, а в Республике Сербской доминируют пророссийские позиции.

Кандидат исторических наук, майор запаса Александр Алферов подчеркивает: попытки проецировать боснийский опыт на Украину — ошибочны с методологической точки зрения. Ситуация в Боснии и Герцеговине — пример того, как война может быть остановлена формально, но оставаться незавершенной по сути: «В Боснии конфликт заморожен, остановилась горячая стадия, но там до сих пор существует Республика Сербская, которая расшатывает государство. Ситуация не завершена. Есть давление сербского патриархата, политическое противостояние. Эта война совсем не похожа на нашу. Они живут на пороховой бочке. И если думают, что у них все закончилось успехом, то это ошибка».

Босния — пример незавершенной драмы, а не мира. «Делать заключения вроде «вы должны примириться» — очень гуманная история, и скорее подсказка извне. Но можем ли мы простить, если мы — жертва, и нас заставляют встать на колени?» — отмечает Александр Алферов.

Такие интервенции, по его мнению, часто лишены симметрии, так как призывают к гуманизму только пострадавшую сторону. Вместе с тем агрессора — российское общество — освобождают от обязанности трансформации, признания, покаяния. Украинцам предлагают подняться над ненавистью, но не гарантируют справедливости.

«Эта мировая несправедливость опирается на старую логику силы, которой боятся», — отмечает Алферов и продолжает: «Те, кто дает такие советы, абсолютно не знают, что такое Россия, видят ее не как тюрьму народов, а как монолитное государство с единым этническим и конфессиональным составом. Это — ошибка».

Подобные советы, по словам историка, фактически лишают другие народы России — чеченцев, якутов, татар — права на независимость. Те, кто поддерживал отделение Боснии от Югославии, сегодня не видят в России империи.

О влиянии и опасности «советов из будущего»

Месседжи боснийской журналистки Аиды Черкез выглядят скорее трансляцией личной, еще не прожитой травмы, чем сознательной пропагандой. Именно поэтому, отмечают критики, ее совет — не результат анализа, а эмоциональное повторение болезненного опыта.

Писатель Остап Сливинский обратил внимание на явление локального westsplaining — когда люди из постсоциалистических стран, которые сами пережили войну, советуют «примирение» без понимания украинского контекста. Такой голос воспринимается как «свой», а потому особо опасен, так как опыт травмированного человека подается как универсальная истина, без критического осмысления.

Но украинский опыт — это не только выживание, но и активное сопротивление. Поэтому советы о «прощении» или «совместной жизни без покаяния» звучат как призыв признать поражение.

Александр Алферов указывает на опасность распространения таких нарративов среди украинцев, в частности через «псевдоинтеллектуальные сообщества», которые не спрашивают себя, откуда взялись эти мысли. «В головах части европейцев и даже украинцев до сих пор живет образ России Толстого, Распутина, царя-самодура, танцев «Казачок», мультфильмов об Анастасии. Но нужно осознать — Россия всегда была именно такой. Ею движет не «коммунизм», не «расизм» и даже не «путинизм». Это постоянный имперский тип мышления.

Вы в самом деле готовы закрыть глаза на уничтоженных детей, на сломанные судьбы, на нацию, которая каждый день платит кровью? Если да — это не европейские ценности. Это амнезия. Это не мир — это капитуляция памяти», — считает историк.

Жить рядом с соседом, который возвращается только с войной

Считаю, что прогнозировать, каким будет будущее в Украине после завершения войны, и отвечать на вопрос «как жить рядом с Россией?» — дело неблагодарное. Но проблема не теряет актуальности: в той или иной форме этот сосед останется. И, конечно, нам нужно думать политически наперед.

По мнению историка Александра Алферова, первыми, кто попытается налаживать контакт, будут бизнесмены. Тем не менее настоящий, содержательный диалог, считает он, возможен только после глубоких трансформаций в самой России. Украина должна стать адвокатом молодых государств, которые могут образоваться на месте распада Российской Федерации.

По убеждению историка, главное условие для снижения угрозы — внутренняя слабость России: «Пока в России нет внутреннего конфликта, она нападает. Как было с Чечней — Россия сидела, поджав хвост и стараясь погасить пожар у себя. Как только Чечня закончилась, все началось снова — Приднестровье, Грузия, Украина, вмешательство в выборы. Россия не выдерживает внутренней гражданской войны».

По словам Алферова, сегодня в РФ уже есть все потенциальные триггеры для нового распада. Спрогнозировать, где именно и когда «вспыхнет», невозможно. Сейчас это выглядит маловероятным. Впрочем, большие сдвиги часто начинаются с вроде бы второстепенных событий.

Общественный разговор о том, что будет после окончания войны, важен. Но пока идет война, и ее ход в значительной степени зависит от того, какие институции, общественные договоренности, нарративы и представления о победе мы формируем сегодня.