Возвращение из плена: что ожидает защитников после обмена?

В эти дни продолжается второй масштабный обмен пленными, о котором было договорено с представителями РФ во время переговоров в Стамбуле. Если первый проходил в формате «1000 на 1000», то в этот раз данные о количестве освобожденных обещают опубликовать после окончания всего процесса.

Сейчас возвращаются раненые и тяжелораненые, а также украинские защитники младше 25 лет. В СМИ и соцсетях распространяется фото — свидетельство нечеловеческого обращения россиян с пленными. Тело освобожденного из плена покрыто многочисленными шрамами, на животе выжжена надпись «слава россии». Что эти люди чувствуют сразу после освобождения, наверное, заметно не так сильно. Но кем нужно быть, чтобы в короткий момент первой встречи освобожденного из плена с женой подойти и спросить о планах на завтра, следующую неделю? «Ресторан, кино, просто полежать дома?». «Но нас же сейчас не отпустят домой», — отвечает растерянный человек. Однако «журналист» не успокаивается: «А что хотелось бы сделать?». — «Поесть и побыть с семьей», — отвечает мужчина.

Но сначала и освобожденные, и их родные должны пройти определенные меры реинтеграции, предусматривающие карантин, в частности информационный. Для освобожденных из плена это еще и соответствующий режим питания.

О том, почему это важно, каков алгоритм постизоляционных и реинтеграционных мер; каковы риски, если его не придерживаться как для освобожденных из плена, так и для их семей, ZN.UA разговаривало с военнослужащей, психологом ВСУ Еленой Сек.

— Елена, каков алгоритм действий в отношении военных, вернувшихся из плена?

— Алгоритм, прописанный и регламентированный постановлением КМУ №296 от 15 марта 2024 года, предусматривает по возвращении проведение определенных мер реинтеграции, которые начинаются с медицинского обследования, психологической и социальной помощи.

Проводится общее медицинское обследование и лечение в случае необходимости. С освобожденными из плена работают психологи и психиатры, предоставляя им индивидуальные консультации. Восстанавливаются документы.

В настоящее время, пока идут мероприятия по реинтеграции, с освобожденными из плена также работают специалисты разных структур, которые собирают информацию о тех, кто остался в плену, а также свидетельства о преступлениях, совершенных против наших граждан во время пребывания в плену, в частности тех, свидетелями которых они стали.

На самом деле опыт Украины в работе с освобожденными из плена уникален, и в процессе этой работы специалисты находят алгоритмы и протоколы, обусловленные именно нашими особенностями. Конечно, группа специалистов из разных институций, кроме ВСУ (в частности Минздрав, Минсоцполитики) изучала весь опыт работы с освобожденными из плена. Но он обычно касается единичных освобождений, если были массовые, они включали несколько десятков лиц. Опыта работы с сотнями и тысячами освобожденных нет. Такие массовые освобождения были только во время Второй мировой войны, но тогда никто не проводил ни учета, ни мероприятий по реинтеграции. Сейчас мы получаем уникальный опыт и, согласно ему, должны наработать свои протоколы, алгоритмы обращения с лицами, имеющими опыт пребывания в принудительной изоляции.

— Родные и близкие освобожденных хотят увидеть и обнять их как можно скорее. Однако им приходится ждать. Почему нужен карантин и сколько он длится?

— Процедура встречи и обращения с освобожденными из плена прописана. Конечно, семья очень хочет первой встретить освобожденного. Но с точки зрения специалиста и постизоляционных процессов, это не самый лучший вариант.

Во-первых, это очень большая эмоциональная нагрузка как для семьи, так и для освобожденного из плена. Освобождение — уже огромный эмоциональный всплеск, а встреча с семьей его усиливает. На фоне эйфории появляются некоторые ожидания, которые могут оказаться иллюзиями, а эмоции иногда настолько зашкаливают, что это усложняет процесс постизоляционного восстановления. К сожалению, бывают случаи, когда некорректно организованные встречи сильно травмировали обе стороны.

Во-вторых, в плену люди пребывают в состоянии эмоционального вакуума и информационной изоляции. И когда на них мгновенно обрушивается огромное количество информации, это тоже может нанести большой ущерб. Лучше не нагружать человека тяжелой, сложной или трагической информацией, помогать ему восстанавливаться и приводить его в эмоционально ресурсное состояние постепенно.

Еще один риск — так называемый плен любви. Родные ждут, они очень хотят увидеться. Но если человек возвращается в семью, не полностью вернув себе субъектную позицию и контроль над своей жизнью, есть большие риски того, что потом ему будет очень сложно это сделать. Обычно семья окружает такой опекой и любовью, которая рискует стать токсичной. То есть человека опять-таки лишают права выбора. Лучше, когда восстановление субъектности происходит при помощи специалистов, в безопасной для освобожденных из плена среде.

Кстати, ограничения в настоящее время должны быть и в отношении еды. В плену люди были на голодном пайке, даже если где-то и было питание, то оно было несбалансированное. Пищевая нагрузка может оказать негативное влияние на их организмы.

Поэтому, с точки зрения постизоляционной работы правильно, если состоится короткий аудио- или видеоконтакт с семьей — две-три минуты: увидели друг друга, а дальше ждут и готовятся к непосредственной встрече. Это сейчас называют карантином. Он будет длиться неделю-две — не у всех освобожденных одинаковое физическое и психологическое состояние. В целом предусмотрено, что мероприятия реинтеграции длятся 21 день, а при необходимости — дольше. За это время и семья может подготовиться к встрече, и освобожденный набраться сил, привести себя в порядок и встретиться с семьей уже в значительно более ресурсном состоянии.

— Предпоследний обмен имел свои особенности. Украина не формировала списки тех, кого просила обменять. Забрала тех, кого отдали. В соцсетях были сообщения о том, что в списках есть люди, подозреваемые в измене. Это сказывается как-то на реинтеграционных мерах? Как именно?

— Я не вовлечена в процесс обмена. Впрочем, поддерживаю позицию специалистов и тех, кто занимается обменом, в том, что мы забираем всех наших граждан. Если они согласились на возвращение, значит, видят для себя будущее в Украине, даже если оно предполагает уголовную ответственность за преступления, совершенные во время пребывания в плену.

Наше уголовное законодательство такую ответственность предусматривает. Если подозрения будут доказаны, освобожденный из плена украинский гражданин будет отвечать за свои действия. Я знаю, что такие случаи есть. И, собственно, для нас это — подтверждение того, что Украина идентифицирует своих граждан, даже если они были коллаборантами. То есть если человек дал согласие вернуться в Украину, это значит, что мы здесь с ним будем работать. Да, в отношении него предусмотрены совсем другие процедуры, но я не компетентна о них говорить.

— Нужно ли готовить военных к возможному плену? И как это должно быть, по вашему мнению, с учетом того, что сейчас на фронте большую часть составляют мобилизованные, а не профессиональные военнослужащие?

— Да, нужно готовить. Но не к плену, а к тому, как его избежать и выживанию в случае, если попал в условия принудительной изоляции, потому что это специфические состояния. В армиях стран НАТО есть специальный курс SERE (выживание, избегание, сопротивление и бегство). Это комплекс подготовки, который включает набор военных знаний об избегании плена, о выживании в изоляции, сопротивлении в условиях психологического и физического давления, бегстве (сейчас он расширен и включает также ожидание обмена и поведение во время штурма).

По опыту стран — членов НАТО, такая подготовка касается отдельных категорий — Военно-воздушных сил или Сил спецназначения. Однако наш опыт продемонстрировал, что эти знания необходимы всем военнослужащим. Поэтому в базовой общевойсковой подготовке сейчас есть пункт, который предусматривает теоретические знания об этапах изоляции, плена, чтобы хоть как-то снять иллюзии и помочь принимать рациональные решения, максимально лишая эмоциональной составляющей.

У россиян есть подготовка на эту тему, но у них традиционная настройка еще со времен Второй мировой войны — лучше застрелиться, чем попасть в плен. Собственно, мы видим на видео, как иногда они не дают себе шанса на выживание — стало трудно, страшно, и они решают лишить себя жизни. Это их выбор, пусть делают так, как считают целесообразным. Но, по нашему мнению, человеческая жизнь — бесценна, и нам необходимо дать людям знания, которые помогут им минимизировать риски плена, а в случае попадания в условия изоляции, в частности принудительной, сделать все, чтобы выжить, максимально сохранить свое физическое и психическое здоровье, достоинство, вернуться домой, жить дальше и развивать Украину.

— Нужно ли как-то готовить к такой вероятности родных и близких?

— Плен — профессиональный риск каждого военнослужащего. Пренебрегать этим, закрывать глаза, делать вид, что этого никогда не может произойти (по каким-то, возможно, магическим причинам) нерационально и неправильно. Поэтому, когда я работаю с военнослужащими, всегда очень прошу, чтобы они проговорили с родными три обязательных алгоритма действий в определенных ситуациях — гибели, ранения и отсутствия связи из-за возможного пребывания в плену. Эти вопросы обязательно нужно обсуждать и рационализировать, чтобы минимизировать риски.

Я акцентирую внимание именно на отсутствии связи из-за вероятности попадания в плен. В первую очередь семья должна знать, что такое может произойти, но это не конец. Для нее это работа с ресурсом, чтобы дождаться, чтобы даже на расстоянии поддержать человека. Иногда вернувшиеся из плена рассказывают очень мощные истории, например, когда жены интуитивно выполняли желание своих мужчин — называли детей именами, о которых те мечтали, находясь в плену, и тому подобное. Множество таких вещей свидетельствуют о том, что между членами семьи есть связь, какое-то общее поле, и оно чувствуется как сила, как поддержка. Поэтому очень важно работать на то, чтобы поддержать семьи.

К сожалению, часто семьи пропавших без вести или плененных становятся объектом давления, шантажа, манипуляций со стороны мошенников и вражеских специалистов по ИПСО. Иногда они ведутся на махинации, тратя огромные деньги и личностный ресурс. Есть случаи, когда родные выполняют задания по разведке и сознательно или бессознательно становятся агентами противника.

Когда мы готовим военнослужащих, то даем конкретные советы. В целом могу сказать, что нужно проговорить алгоритм, что делать семье, чтобы не натыкаться на действия мошенников и оставаться в общем поле.

Ожидание, когда уже подтверждено, что человек находится в плену, — это невероятно сложный период. И для пленного, и для его семьи. Плен не равен смерти, но и не гарантирует жизнь. Информации нет, и семья чувствует себя беспомощной.

В моем опыте было около 40 случаев, когда из плена вернулись те, кто имел статус пропавших без вести. Как специалист я работала с теми, кто вернулся из плена, имея статус погибших. Такие случаи есть. Для родных очень важно поддерживать баланс: с одной стороны, верить, иметь ресурс, чтобы поддержать тех, кто вернется из плена; с другой — не исключать того, что окончание истории может быть самым трагичным. Это чрезвычайно трудное психологическое состояние, поэтому очень важно в этот момент иметь поддержку семьи, друзей, коллег. Я очень уважаю работу Координационного штаба по вопросам обращения с военнопленными, который организовал группы поддержки для семей пропавших без вести и военнопленных. Есть сильный проект «Вільний степ», который объединил общественные организации, оказывающие психологическую поддержку таким семьям. Это большая работа общественных объединений самих родных, которые сплачиваются вокруг подразделений, поддерживают друг друга, делятся знаниями, навыками. И это очень важно.

— Редис, Станислав Асеев и некоторые другие известные люди возмущались по поводу того, что в предыдущем обмене не было азовцев и гражданских, которые находятся в плену уже 8–10 лет. С другой стороны, многие люди говорили, что это обесценивает тех, кто вернулся. Как вы относитесь к таким заявлениям? Каким должен быть баланс в обсуждении этой темы?

— Это эмоциональные заявления. Я отвечу как человек, имеющий опыт работы с медиа и определенную компетенцию в оценке информационно-психологических операций (ИПСО). Организация таких обменов именно и создает повод для манипуляций и психологических влияний для раскола нашего общества или маргинализации тех или иных сообществ, настраивания одних против других, потому что своя беда всегда «бедее». Но нужно спрашивать себя, насколько ты готов к тому, чтобы ради освобождения одного пострадал или ощутил больше боли другой человек? Это очень сложный вопрос, на этом играет противник, и очень успешно, если такие заявления звучат.

Я не компетентна говорить о том, насколько успешны и эффективны механизмы переговорного процесса, но понимаю, насколько чувствительны темы, связанные с возвращением пленных и работой с ними. В этих вопросах нужно быть очень аккуратными, в частности и в суждениях о тех, кто вернулся. Я считаю, что Украина именно в этом и демонстрирует демократичность, уважение к своим гражданам, мы забираем всех, а уже на месте будем разбираться по каждому — его достойному или негодному поведению в плену. В армии есть даже медаль «За достоинство в плену». То есть такие критерии есть. Но каждый случай рассматривают индивидуально, должна быть проведена серьезная работа по сбору и анализу свидетельств.

Сейчас начался очередной процесс обещанных противником освобождений. Я очень надеюсь, что все пройдет нормально. Потому что мы видим, как россияне продолжают манипулировать. Заявления о том, что они привезли тела и их никто не встретил, — это циничная, но, к сожалению, типичная манипуляция. Мы знаем, что и в отношении пленных они часто ведут себя так. Чтобы сломать человека, ему обещают, что сейчас он поедет на обмен, вывозят неизвестно куда, держат там долго, а потом говорят: «Вот видишь, не приехали за тобой, ты никому не нужен». Конечно, для человека это большая травма, провал в эмоциональную яму. Это очень сильная манипуляция.

К сожалению, у очень многих людей будет опыт войны, пребывания в оккупации, изоляции и плена. В плен попадают не только военнослужащие. Это и гражданские, которые во время нашествия, например в Черниговской и Херсонской областях, оказались в оккупации и их забирали «на подвалы» во время зачисток. То есть на самом деле огромное количество людей имеет опыт пребывания в условиях принудительной изоляции разных уровней интенсивности.

— В одном из интервью вы сказали, что «люди, которые прошли плен, не жертвы и не герои, они — эксперты по выживанию». Может ли этот опыт стать толчком для посттравматического роста?

— Не дай Бог, конечно, кому-то такой опыт иметь, но, как я уже сказала, плен не равен смерти, хотя и не гарантирует жизни. Для военнослужащего (и не только) плен — это очень экстремальный опыт, который, однако, имеет невероятный потенциал для посттравматического роста. И мы знаем такие случаи, когда пережив плен, осознав свой опыт, люди смогли встроить его в свою жизнь. Например, к сожалению, уже покойный профессор Донецкого университета Игорь Козловский. Его концепция должника любви имеет человекоцентричный смысл. Олег Сенцов, многие бойцы Сил обороны, которые по возвращении продолжают служить и быть образцом военной чести, достоинства, упорства — это тоже примеры посттравматического роста после плена. Экзистенциальный опыт всегда дает очень сильный толчок к поиску смысла жизни и событий в ней. Этот вопросы, которые позволяют каждому человеку выстроить или пересмотреть систему моральных и духовных ценностей.