Андрей Ковальский – о разрушенной квартире, воспитании детей, телемарафоне и новых приоритетах

К Международному дню отца ведущие каналов ICTV и ICTV2 записали 8 авторских аудиосказок, которые можно бесплатно послушать на MEGOGO. Одну из таких «Татусевих казок» - «Казку про Ква і Кві, або Як звучить справжня сила» - написал ведущий «Фактов» на ICTV Андрей Ковальский.

В интервью Коротко про Андрей Ковальский рассказал, как впервые писал сказку и почему выбрал ее героями своих детей, каким отцом себя считает, как объяснял сыну и дочери, что они не вернутся домой после попадания российского дрона в их квартиру, как изменились его приоритеты и почему ему интересно работать на одном канале уже 25 лет.

Написал сказку именно о своих детях

- Андрей, как вам этот опыт? О чем ваша сказка?

– Это мой первый опыт. Было очень интересно попробовать себя в новой роли, потому что дети у меня уже достаточно взрослые – Полине 7 лет, Назару – 9. Конечно, они все равно еще дети, но я чувствую, что теряю тот момент, когда дети – это еще дети.

Все их детство я старался быть правильным отцом. Книги какие-нибудь читать, сказочки. Но сейчас могу сказать, что не очень хороший отец, как мне кажется, потому что прочел не так много сказок, книг, как мог бы и хотел. И это приглашение прочитать сказку для ребенка – это как внутренняя сатисфакция и удовлетворение, в первую очередь, каких-то своих потребностей, возможность быть поближе с ребенком.

Поэтому эта сказка – сказка именно о моих детях. Я пытался передать в этой истории то, что чувствую к своим детям и как бы хотел, чтобы мои дети коммуницировали между собой. Я постоянно повторяю и дочери, и сыну: «Вам невероятно повезло, потому что у вас с самого детства есть лучший друг и подруга». Кажется, они еще этого не понимают. Поэтому наша с женой задача, как родителей, чтобы дети это поняли и с этим росли.

К сожалению, они, как дети, часто ссорятся, дерутся. Поэтому через главных героев – Кви и Ква, братика и сестричку, которые ссорились, причем из-за глупостей, – я пытался донести свой месседж. Ведь только перед лицом настоящей опасности становится понятно, что Кви и Ква действительно любят друг друга, ценят и самое главное – только вместе они самая мощная сила, которая может свернуть горы.

Надеюсь, мне это удастся им донести, потому что дети сказку еще не слушали. Я на них ее не тестировал. Хочу посмотреть на их реакцию, и потом, в зависимости от реакции, отец признается – это его работа или не его (смеется).

– Они узнают вас по голосу?

- Думаю, узнают, потому что они привыкли меня слышать и на телевидении, и на радио, и на YouTube. Тем более, что я подписывался в конце этой сказки. Вопрос даже не в том, узнают или не узнают. Самое главное – поймут ли они то, что я хотел до них донести.

Мне кажется, из-за такого длинного пути этой сказки – создания, начитывания, – которая потом придет в их комнату через телевизор или через гаджет, – это будет для них более весомо. Для детей очень важны авторитеты. Когда дети становятся подростками, родители часто теряют статус авторитета и приходится искать другие пути, подходы. Я попробовал и думаю, что все получится.

- Это полностью вами придуманная и написанная сказка, или кто-то помогал?

– Это было очень сложно. Сначала я придумал идею, какой месседж хочу донести. Родителей рано или поздно не станет, с большой долей вероятности останутся на этом свете только брат и сестра, поэтому хочу, чтобы они друг друга усиливали, а не враждовали.

Потом показывал текст жене, она читала, немного корректировала. Поэтому, можно сказать, это наше с ней коллективное творчество.

Насколько я знаю, эту сказку должны были подкорректировать психологи, чтобы мы не наделали каких-нибудь глупостей, не травмировали детей. Не знаю, делали ли они это, но я не увидел каких-либо изменений. То есть, если они и были, то не кардинальные, очень косметические. И это дает мне уверенность, что я справился.

- А дети любят слушать сказки ? Ибо у современных детей куча гаджетов, мультики в любое время и на любой вкус.

- Сыну 9 лет, и он не очень любит, считает это будто слабостью. Знаете, когда мальчики о чем-то говорят, что это не мальчишеские, а девичьи штучки. Полина любит. Любит и сама придумывать сказки, а потом даже устраивает домашний театр и играет роль.

Читать дети не очень любят. Такого чтения, как это было в нашем с вами детстве, к сожалению, нет. Книги они любят покупать, листать, а с чтением посложнее, им сложно удержать внимание.

И это проблема не только моих детей, это проблема всего поколения, когда дети не могут сконцентрироваться долго на одном, им нужно, чтобы постоянно менялась картинка в гаджетах, что-то мелькало, прыгало. А книга достаточно статичная и может держать только сюжетом. Поэтому эта сказка, думаю, будет неплохим тестом. Она небольшая, достаточно динамичная, думаю, детям не будет сложно ее прослушать.

Мои дети, когда что-нибудь интересное послушают или услышат, потом начинают пересказывать и пытаются повторять близко к тексту. Интересно, будут ли они пересказывать эту сказку. Если будут, значит, папа – молодец.

Мои дети хорошо понимают, кто наш враг

– Вы говорите, что не очень хороший отец, как хотелось бы. Думаю, такие мысли бывают у большинства родителей. А что бы дети сказали – какой вы отец? Наверное, они вам об этом говорят.

– Конечно, дети говорят о своих чувствах. Но это же дети – у них все меняется по сто раз в день: и настроение, и отношение, и «картинка мира». Например, папа позволил то, чего они очень хотели, и он уже самый лучший в мире, обнимают, целуют, радуются. А стоит хоть чуть-чуть что-то запретить - сразу можешь услышать: «Все, я больше не дружу с тобой!» (улыбается). Так что ждать от них объективности точно не стоит.

Но для меня объективность и не главное. Для меня важно видеть искренность. Когда ребенок обнимает тебя независимо от своего настроения, когда искренне радуется, как только увидит - вот это и есть настоящий показатель.

Мои дети говорят, что любят меня, несколько раз в день. И это не потому, что я спрашиваю: «Назарчик, Полинка, а вы меня любите?» Это просто от них. Когда ребенок подходит, обнимает, тихо говорит «я тебя люблю» и идет дальше играть или заниматься своими делами – вот тогда понимаешь, что самое важное у тебя точно есть.

- Они у вас хорошо говорят на украинском языке. Ходят в украиноязычную школу?

– Мои дети ходят в обычную украиноязычную школу – это не какая-то частная или элитная, а обычный киевский лицей. У меня есть особая боль в общении сверстников... В классе обоих детей более 20 детей, но только 5-6 из них общаются на украинском в повседневной жизни. На уроках, конечно, говорят на украинском, потому что так надо. А вот на переменах – нет. И это очень показательно.

– Я спрашиваю родителей, у которых маленькие дети, как они держатся в русскоязычной среде, чтобы не переходить на русский? Ведь это дети, они хотят общаться, играть, они еще не все понимают.

– У нас с этим все очень просто и четко: дети хорошо понимают, кто наш враг. В нашу квартиру попал дрон. Они видели это своими глазами - видели, какую беду он принес, как все могло завершиться. Они были совсем рядом со смертью. Возможно, еще не до конца это осознают, но ощущение - глубокое.

Полина даже исправляет Назара, когда у него проскакивают русские слова. Он говорит на украинском, но иногда «вылезает» суржик, потому что слышит его в школе, в классе, среди друзей. Но на русском языке дома никто не говорит. Русскоязычный контент – под запретом. И дети это воспринимают абсолютно нормально. Это наша принципиальная позиция.

Я сам не перехожу на русский даже тогда, когда ко мне обращаются на нем. Какой в ​​этом смысл, если все понимают украинский? Почему я, человек, который свободно владеет украинским, должен подстраиваться? И дети это чувствуют. Для них украинский – это естественно, это их язык.

Кстати, у нас даже есть символическая система «штрафов» – за каждое русское слово нужно заплатить гривну в семейный бюджет. Работает отлично.

Уже нет той привязанности к стенам или документам на собственность

– Когда российский дрон уничтожил вашу квартиру, как вы объясняли детям, что пока не пойдете домой?

– Дети спали, когда это произошло. Я выносил их сонных в соседнюю квартиру, думая, что они ничего не поняли. Наивные родители… Позже они начали вспоминать, как все горело, как я нес их сквозь дым, закрывая лицо, они все помнят.

У нас были стеклянные стены, и все стекло вылетело. Хорошо, что мой друг, который делал ремонт, тогда посоветовал поставить закаленное стекло. Оно разбилось не на острые осколки, а на маленькие кристаллы. Я выносил детей босиком – ноги, конечно, порезал. Представьте, что было бы, если бы это было просто стекло… Мы ходили по нему. Было больно, но без серьезных травм. Когда впоследствии мы вернулись в квартиру посмотреть, что осталось, малой было пять. И я вижу – у нее что-то в карманах. Спрашиваю:  «Что это?» Она отвечает: «Кристалики. Я хочу, чтобы у меня что-то осталось из нашей квартиры».

Она насобирала полные карманы осколков стекла, потому что оно красиво сверкало. В ее детском мире это стало чем-то ценным – тем, что уцелело.

Мы ничего не скрывали от них. Они знают, кто враг. Мы говорили об этом честно. Потому что делать вид, что ничего не происходит, – это еще больше травма. Я консультировался с психологом, и она сказала: «Представьте, что в комнате стоит огромный слон, а все делают вид, что его нет. Вот так же с войной – ее нельзя игнорировать, если она есть». Поэтому во время обстрелов мы не придумываем басни. Мы говорим, что это летит «шахед». Это – война. Это наши его сбивают. Надо прятаться. И дети все понимают. Не знаю, насколько им сложно. Но я точно знаю, что они имеют право знать правду. И мы даем им это право.

– У них нет такого тотального страха?

– Нет. В начале полномасштабного вторжения они мужественно прожили почти 50 дней в подвале. Спали в машине, жили в паркинге, где не было ни свежего воздуха, ни света. У них был гнойный конъюнктивит – воспаление глаз, потому что дышали пылью и сыростью. Но они держались. Наши украинские дети – закаленные. Они прошли то, что взрослые иногда не выдерживают. И все это – с детскими рюкзачками, мягкими игрушками и безграничным доверием к нам, родителям.

– Вы уже вернулись в свое жилье?

– Нет, еще нет. Это довольно сложная и длительная процедура. Город уже отстроил фасад дома и крышу. Это был непростой процесс, потому что повреждения были серьезные: фасадные конструкции были нарушены, и перед началом работ пришлось пройти через кучу бумажной волокиты.

Пока не восстановили внешнюю часть дома, мы не могли полноценно начинать ремонт внутри – особенно в той части, куда был прилет, остальные комнаты уже завершили. Там, по сути, просто не было стен. Глобальное восстановление еще впереди. Надеюсь, самое сложное уже позади. Но до завершения еще нужно время.

- Хочется же домой?

– Знаете, сейчас для меня дом – это вся Украина. Мы живем в съемном жилье, и честно говоря, мое отношение к понятию «своего дома» очень изменилось. Если сейчас ты в каком-то месте чувствуешь себя комфортно и безопасно – этого уже достаточно. Это и есть дом.

До войны мы много работали, вкладывали все заработанные деньги в квартиру, которая теперь нам чужая, не уютная, не своя, она только формально наша. Это было важно, казалось, что «свое» – это стабильность, опора. А теперь… Теперь все по-другому. Приоритеты поменялись. Безопасность, покой, возможность быть с теми, кого любишь, весят гораздо больше. И уже нет той привязанности к стенам или документам на собственность.

Я научился относиться к этому более спокойно. Дом – там, где твои дети, где ты дышишь свободно.

Телемарафон – это не только то, что вы видите в телевизоре

- В этом году – 25 лет, как вы работаете на ICTV. Это весомая дата. Никогда не хотелось поменять канал?

– Знаете, я уже 25 лет с ICTV, но в разных ролях и статусах. Начинал как журналист, потом стал ведущим, впоследствии – руководителем спортивной редакции. С началом полномасштабной войны присоединился к телемарафону, как ведущий от ICTV. То есть работа постоянно меняется, и она точно не однообразна.

К тому же, меня никогда не ограничивали только телеканалом. У меня есть пространство для творческой реализации: я делаю подкасты с известными людьми на YouTube, работаю на радио, периодически сотрудничаю с MEGOGO – и это приятная «забота», потому что вдохновляет.

И все же ICTV за эти 25 лет стал для меня больше, чем просто работа – это уже семья. Та, которую я никогда не думал предать, даже несмотря на многочисленные предложения, которые периодически поступают. Ибо, когда есть доверие, уважение и ощущение своего места, не хочется ничего менять. Я люблю то, чем занимаюсь. И даже спустя четверть века мне до сих пор интересно.

– Были ли предложения перейти на другой канал?

– Раньше это не запрещалось, но и не особо приветствовалось, когда ведущие или журналисты переходили к конкурентам в пределах одного сегмента. Это немного сдерживало. Хотя, откровенно говоря, особой нужды не было. Ну куда идти, если ты уже ездишь на самой лучшей машине в мире? Зачем менять ее, если она тебя устраивает во всем? Так же и с ICTV – у меня с самого начала была и есть лучшая команда, лучшая среда, лучшие возможности. Это как одна семья, где уже за эти годы все обо всех знаешь.

К тому же, одна профессия усиливает другую. Когда работаешь на радио – это помогает на телевидении. Когда делаешь подкаст – развиваешь навык более глубокого разговора. Все взаимосвязано.

Главное – не лениться. Искать. Пробовать. Потому что когда слышу от кого-то, что работы нет, хочется сказать просто: плюнь ему в глаза. Работа есть всегда. Вопрос только в одном – готов ли ты ее делать.

– Вы один из ведущих телемарафона. В чем сегодня его ценность? Это первое время мы сидели перед телевизором. Сейчас даже официальные структуры дают новости в своих Telegram-каналах, люди могут следить.

– Ключевое слово, как вы сказали, – могут. Люди могут посадить картофель, вырастить и съесть его. Люди могут сконструировать сами машину и поехать. Но они этого не делают. Даже если они могут это сделать. Люди готовы платить, чтобы, например, прийти в магазин и купить готовый картофель.

Телемарафон - это не просто канал или каналы, которые показывают одну и ту же картинку, как нам пытается преподнести российская пропаганда. Я был удивлен, но телесмотрение марафона – в топе, оно перекрывает просмотр и потребление информации от всех других источников.

В чем ценность марафона? Здесь только официальная и проверенная информация. И вместо того, чтобы собирать эту информацию по всем Telegram-каналам или сайтам, люди получают ее в одном месте – в телемарафоне.

Телемарафон – это не только то, что вы видите в телевизоре. Это насыщение информацией всего пространства. Если вы внимательно посмотрите, то очень многие Telegram-каналы берут информацию из телемарафона и очень часто даже на него не ссылаются. Ссылаются только добросовестные. Поэтому вся самая актуальная, свежая информация попадает в информпространство через телемарафон.

К тому же, читают информацию в Telegram-каналах, как правило, жители больших городов. Дальше за Киевом, за городами-миллионниками люди потребляют информацию как привыкли потреблять - через телевизор. Поэтому когда говорят, что мы не смотрим телевизор… Но телевизор сам вас найдет – через гаджет, через YouTube, через Telegram, и вы даже не будете понимать, кто этот контент создал.

Поэтому марафон – это все же очень важная вещь, как инструмент донесения правдивой, проверенной, проукраинской информации.

Теперь я, скорее, прячусь в работе, ведь когда останавливаешься – становится страшно

- В апреле вы приняли участие в военных учениях вместе с другими ведущими-коллегами. Где вы чувствовали себя наиболее действенным в военном деле?

– Если честно, мне это все не близко. Я очень боюсь крови – настолько, что могу потерять сознание, если вижу ее много. Даже во время тренировки, когда мы отрабатывали тампонирование, я прекрасно понимал, что это искусственная рана, это резина, краска, что это не по-настоящему… Но сердце все равно выскакивало из груди.

Оружие – тоже не моя история. Я тренировался со стрельбой еще в старших классах, когда в школе была военная подготовка. Прошло 27 лет, но руки помнят: я быстро разобрал и собрал автомат. Но кайфа от этого не чувствую. Я не из тех, кто получает удовольствие от стрельбы. Я, напротив, боюсь оружия. Уважаю его, понимаю, зачем оно нужна, но оно не для меня.

А военная медицина – это вообще моя самая слабая точка. Да, я накладывал турникет, тренировался, но смогу ли сделать это в реальной критической ситуации – не уверен.

Не все выдерживают давление, боль, шок. Вот моя жена – выдержала. Когда прилетел дрон, она не растерялась. В мороз, в самом белье, среди обломков и дыма, быстро нашла огнетушители и потушила пламя. И этим спасла не только нашу квартиру, но и фактически весь дом.

– А какие у вас сегодня мечты? И позволяете ли себе мечтать?

– Я, наверное, из тех людей, которые боятся мечтать. Не потому, что не верю в исполнение мечтаний, а потому что боюсь обстоятельств, которые могут все перечеркнуть. Не потому, что они нереальны, а потому, что иногда наступает что-то, чего ты просто не в силах преодолеть.

Так было 26 февраля 2022 года. У нас были собраны чемоданы – мы должны были ехать в отпуск, о котором мечтали несколько лет. И вот началась война. Мы с испугу спустили эти чемоданы в подвал – с купальниками, плавками, кремом для загара… Они простояли там почти два месяца. А когда наконец-то достали их обратно, я смотрел на них как на памятник несбыточным мечтам.

Теперь я, скорее, прячусь в работе. Загружаю себя настолько, чтобы не оставалось времени на лишние мысли. Когда останавливаешься - становится страшно. И - когда ловлю себя на вопросе «А если все остановится? Что дальше?» Честно – страшно.

Поэтому я не строю долгосрочных планов. Просто живу изо дня в день. И учусь радоваться тем вещам, которые есть здесь и сейчас.