Василий Шкляр — о том, почему отказался от Шевченковской премии, не переводит на русский и будущее Украины

Украинский писатель Василий Шкляр в интервью «Апостроф TV» рассказал о работе над новым романом «Год шершня», посвященным современным украинским партизанам и их историческим предшественникам — повстанцам 1920-х годов. Писатель поделился соображениями о войне, русской культурной экспансии, внутренней коррупции, роли языка и культуры в национальном сопротивлении, а также объяснил, почему считает, что очередной геноцид украинцев уже продолжается. Шкляр также озвучил свое видение путей к победе, предостерег от повторения исторических ошибок и призвал каждого украинца ответить на вопрос: "Что ты сделал для того, чтобы мы преодолели этого зверя?"

– Я думаю, что это не тайна, но уже совсем скоро выйдет ваш новый роман «Год шершня ». Какую основную идею вы хотите донести до украинцев в этом произведении?

– Такой сложный для меня вопрос. Я не рассматриваю это произведение классически, как нас когда-то учили. Это просто, мне кажется, очень глубокая, драматическая история о современных партизанах и их дедах, повстанцах 20-х годов. Моя любимая тема.

И началось все с такой неожиданной вещи. Сидел я дома за кофе, мне засветился неизвестный звонок. И какой-то мужчина сказал: "Это вас беспокоит Чугайстер". Я так немного удивился. Ну, бывают разные люди, которые звонят. Он говорит: «Я хочу открыть вам одну тайну, которую знаю только я». Я говорю: "Какая тайна и где вы взяли мой телефон?" "Я ваш телефон нашел в Холодном Яру". Как будто там под каждым дубом моя визитка лежит. Я говорю: «Ну, да в общих чертах, какая тайна? Чтобы не ехал я зря». И мне этот человек сказал, что он знает, где завалена пещера, в которой встречался Мазепа с Карлом XII.

И там, мол, в кладе, и ему какая-то женщина показала, какая была туда провалилась во время Голодомора и это спасло их семью и полсела от голодной смерти. Я немедленно уехал. Я почувствовал, что там есть что-то. Я поехал не ради того клада, что там мог быть в пещере.

И встретился с этим мужчиной, оказавшимся современным партизаном. Он меня заманил, придумал интригу, хотя на самом деле и пещера там есть, и мы ее еще откроем. Но оказывается, что там действует партизанский отряд. И в нем собрались очень интересные, удивительные люди.

Это те дяди, уже такого пожилого возраста, которых не взяли в ВСУ либо по возрасту, либо по инвалидности, либо еще по каким-то серьезным причинам. И они объединились в партизанский отряд. Это преимущественно лесники, охотники, то есть люди, владеющие оружием.

И поскольку они все лешие, то они решили взять себе позывные псевдонимы, как теперь, по нынешнему позывные из лесной песни Леси Украинки.

Командир Лев, заместитель у него Лукаш, есть даже Мавкун, поскольку Мавки нет, и девушек у них нет в этом отряде и такие другие колоритные очень позывны. Я уехал, я все это изучал, но еще, возможно, не менее интересно то, что этого Чугайстера, ему не хватило и всем не хватило позывных из лесной песни, этот Чугайстер у которого еще в 70-х годах был жив дед, повстанец 20-х годов. И он ему все рассказывал. Тогда, когда большинство об этом молчали, даже оберегали детей от памяти. Ну и это опасно было. Он все так рассказывал, а этот все записывал.

И он сохранил эти записи поглощенные мышами. И это настолько колоритные сказания, что я не удержался.

Когда я написал этот роман, я хотел назвать «Лесная песня». И меня поддерживали. Но в последний момент все-таки рука моя дрогнула, думаю, не все поймут, что это поклон Леси. Я поставил название "Год шершня". Кстати, этот год, 25-й, он и проходит под знаком жалостливого шершня по языческому календарю. Там определенная эта символика мотивирована, да и уже само название об этом говорит.

– А вот этот партизанский отряд, он действует на оккупированных территориях?

– Он действует на границе, ближе к границе. Я многое не могу о нем рассказывать по известным причинам. Даже не могу называть многих имен, потому что у нас всегда партизаны оказываются в положении виновных. Понимаете, когда ищут крайних, вот вам, мол, незаконные формирования.

Но мы уже знаем случай, когда мужчину за взрывчатку судили. И хотя у нас есть закон о национальном сопротивлении, но вы же знаете, как у нас все это действует.

Вот я даже в своем тексте многие вещи просто завуалировал. Потому что партизаны – люди особенные. Хотя бы тем, что у них нет плена. Они не подлежат никаким конвенциям. И даже в наших Вооруженных силах, когда захватывают пленника и там его что-то допрашивают, а он останавливается, то ему говорят: "Говори или отдадим партизанам". Тот сразу начинает говорить, потому что знает, что там разговор короткий.

– Вы знаете, я, честно сказать, рассуждал, что партизаны и повстанцы в основе вашего творчества – это потому, что вы так представляли наше будущее. Я думаю, что вы предполагали эту войну. Я знаю, что у вас много спрашивают: "Когда закончится война?" Что вы им отвечаете?

– Когда уж донимают меня очень, я иногда иронически могу ответить, что там 28-го года в четверг такого-то числа в 8:00 вечера. Конечно, горькая шутка, но она означает, что ответа на этот вопрос нет никто.

Завершение войны зависит от многих факторов и не только от нас. Хотя от нас в первую очередь. Возможны стечения обстоятельств, какие-то неожиданности. Надеемся, что и такое может произойти. Вы догадываетесь о чем я говорю. В этом мире многое зависит от случайностей. Хотя каждая случайность тоже имеет свои причины.

Многое я не понимаю в современном нашем руководстве, в их мотивах. Я не понимаю, например, почему глава СБУ рассказывает подробности операции «Паутина», что там подкупили и пограничников, и таможенников или еще кого-то. Это интересует больше врага, чем нас. Не надо рассказывать то, что интереснее врагу, а не нам.

Меня очень беспокоит абсолютная диспропорция в обществе относительно вклада в нашу победу. Нет солидарного распределения этого бремени. Ну, так скажем по-простому, когда бабушка дает половину своей пенсии, а миллиардер себе где-то за границей строит свою жизнь. Все они поражены коррупцией. Изо дня в день ловят какого-нибудь хапугу в высших эшелонах власти, который украл миллиарды, а выходит под залог за миллионы. Таких вещей очень много.

– Даже читая ваши произведения, можно было понять, что эта война будет.

– Да, конечно, это злое предчувствие было. Однако была и надежда на то, что в XXI веке такой прямой откровенный геноцид не будет разрешен. Раньше у нас не было союзников совсем.

И та русско-украинская война 18-20-х годов, когда от нас все отвернулись, даже когда армию косил тиф, нам лекарства не хотели продавать за наши деньги. Вот, а тут уже мы имели союзников, имеем, слава Богу, кое-каких, опять-таки, мнительных, осторожных, робких, но мы их имеем.

Однако было постоянно это чувство русской экспансии. Оно есть и в «Черном Вороне», и в «Марусе», потому что москаль есть москаль.

Когда спрашивают, когда же война закончится, надо смотреть на тот крах на севере, на который мы надеемся. Но он не такой быстрый, конечно, будет, потому что видите, как они пришли в себя, и санкции только усилили, потому что они сделали главный акцент на собственное производство оружия, и пока какой-то россыпи этого государства мы не видим. Опять же, потому, что те люди, те страны, которые подписывали с нами Будапештский меморандум, свое слово держать не умеют и не хотят.

– А как нам не допустить очередной геноцид украинцев, господин Василий?

– Ну, во многом он, к сожалению, уже продолжается. Потому что убийство мирных людей даже на глазах всего мира – это, собственно, и есть геноцид.

Причем цинизм России в том, что она среди мирных жителей, убивает преимущественно русскоязычных. У него к ним больше еще ненависть не только, потому что они там ближе к границе, а очевидно какая-то такая ненависть из-за того, что они тоже не пошли с хлебом солью навстречу, на что надеялись москали.

– Что вы думаете о нашей культуре? К сожалению, враг сделал то, что он называет своей культурой, а также инструментом войны.

– Мы увидели огромный сдвиг в нашем культурном продвижении. Украинцы увидели, сколько у нас классных певцов и как много они делают сегодня, скажем, тот же Козак Системс с Иваном Ленем. Мой младший товарищ недавно с ним встречался. И когда после немецкого издания «Черного Солнца» собрали средства, я Ивану перевел эти деньги, потому что я знаю, что он их пристроит там, где нужно.

Большое продвижение видим в книгоиздании. Я говорю о том, что мне поближе. Вот оказалось, что на украинском языке много читать, чего ты еще и не перечитаешь за всю свою жизнь. Мы избавились от того мусора.

Вот я еще задолго до войны, но лет, пожалуй, с 25 назад, отказался от того, чтобы мои произведения переводили на русский язык. Потому что кацапы завозили эти книги все равно в Украину и ты становился инструментом русификации невольно.

Поэтому я буквально в контрактах оговаривал, что это запрещено переводить на русский язык. Сегодня у нас очень хорошая литература, есть классные авторы, молодежь талантливая.

А между тем все-таки видим эти остатки, рецидивы того «русского мира», который упирается из последних сил, держится за Украину. Видим еще много этих шабашей, как недавно в Одессе устраивала Сердючка. Они делают свое дело и сопротивления им никто не оказывает, к сожалению.

Вот то, что сказал Черчилль в свое время, так а за что мы тогда воюем, да? Мы сражаемся за нашу культуру.

– Вы делаете трагедию из того, что, например, молодежь громко слушает ту же русскую попсу ? Насколько эти люди понимают, что сначала идет то, что русские называют своей культурой, а затем идут их танки ?

– К сожалению, большинство этого не понимает. Я не хочу делать из этого трагедию. Я знаю, что оно есть, потому что в обществе подавляющее большинство людей живут своей жизнью.

И еще у многих живет этот такой глупый гонор, такая гордыня тупая, животная. А есть национальная гордость. Вот в ком проснулась эта национальная гордость. С этим это наша сила.

- Вы запретили переводить ваши книги на русский язык, а на другие языки мира насколько активно их переводят ? Это же важно , чтобы мир видел, читал , слушал нашу культуру, правда?

– Я не скажу, что так меня массово переводили, потому что я принципиально никогда не пользовался грантами. Если говорят, что кого-то там переводят за границей, то, чтобы вы знали, что это люди, которые пользуются грантами. Там и институт книги сейчас, и разные фонды помогают. Я никогда ни копейки, ни от кого не брал.

– А это налагало какие-то обязательства, если вы берете деньги?

– Это не налагало обязательства, но грантоедство оно держит у тебя в определенных рамках такого либерастического: толерантность, гуманность, чтобы врага не убивал, чтобы не лилась кровь, чтобы не было межнациональной розни.

И я знаю, когда снимали фильм по роману Черный ворон, говорили, чтобы там уже никого не вешали, только расстреливали. Гранты, этот псевдогуманизм держит автора в рамках. Меня переводили много и, например, «Черный ворон» вышел в Великобритании, вышел в Словакии, вышел на португальском языке в Бразилии, там, где почти еще ничего наше не получалось. Вот пару книг на немецком языке вышло, кстати, и «Тень совы», и «Черное солнце». С «Черным солнцем» было много проблем, потому что это об «азовцах», а им создали имидж за границей, что это экстремисты, нацисты и так далее. Сейчас уже перевели, кстати, роман мой предыдущий «Заячий костел», вышедший в прошлом году.

– В 2011 году Василий Шкляр отказался принимать из рук украинофоба Дмитрия Табачника Шевченковскую премию. Это была принципиальная позиция, когда писатель отказывается от Шевченковской премии?

– Янукович ее вручал, не Табачник, но я написал протест, что я не возьму премию, пока должность министра образования занимает Табачник.

– Вы , по моим наблюдениям, человек грустный. А сейчас у вас нет отчаяния, когда москали пытаются стирать практически по всем направлениям.

– Нет, черного отчаяния у меня нет. Скорее это такое горькое изумление. Удивление несовершенства мира. Ну, мы говорим об этом Фицо или Орбана, а прежде всего приходит во внимание это его московские деньги, те их нефтедоллары. Причем, что Венгрия, что Словакия - это страны-коллаборанты, которые сотрудничали с нацистами. Я на своем простом примере скажу. Переводят «Черный ворон» в Британии, подходят к переводчику, говорят: "Да зачем вам это произведение? У нас в Украине есть что переводить». И буквально предлагают вознаграждение за то, чтобы отказаться.

– Что вы думаете об уехавших украинцах? Это ведь тоже трагедия народа, потому что это было одной из задач московитов, да и лично Путина, украинцев либо умертвить, либо заставить их уехать из Украины. Такое обезлюдивание Украины ему нужно.

– Это тоже разные люди. Нельзя там какое-нибудь осуждение им выражать. Мы не будем во всю осудить всех, но должны говорить правду. О том, что многие уехали за границу из Львова, из Ужгорода и просто воспользовались этим моментом. Разумеется, когда люди из-под обстрелов бежали и куда глаза глядят, тогда человек может забежать, он не знает, куда себя деть.

А как мы можем оценивать украинцев, которые поселяются в той же Польше, или в другой стране, продолжают говорить на русском языке. Поляки смотрят на них и спрашивают: "Ждите, а что это за война в Украине?" Это же гражданская война выходит, если вы россияне сюда бежали. Ну ведь они не знают таких понятий, как русскоязычный украинец. Это мы такое придумали.

Напрашивается очень печальный вывод, который, возможно, некоторые боятся вслух повторять. А я скажу, что русскоязычный украинец – это недороссиянин, это россиянин низшего сорта.

– Что мы все должны сделать для победы Украины ?

– Каждый из нас, прежде всего, должен оставаться самим собой. Это самое высокое, самое большое счастье в жизни человека, когда он осознает себя как личность, знает кто он, для чего пришел в этот мир. И на своем месте, будучи с собой, делать то, что ты лучше умеешь. Каждый должен помогать фронту. Но если мы не будем все, как одна из всех сил помогать, то надежды нашей на победу будет все меньше. То, собственно, мы ее и не будем заслуживать.

Потому что каждый должен задавать этот вопрос: "Что ты сделал для того, чтобы мы преодолели этого зверя?"