Предательское предательство. Действительно ли предателей становится больше?

Служба безопасности Украины тщательно отчитывается о количестве и квалификационных признаках задержанных наводчиков, поджигателей или террористов. Складывается впечатление, что людей, которые предают свою страну, становится больше.

В этом, как и во всех других пафосных местах, нужно сделать выдох.

«Складывается впечатление» — это о нашей травмированной эмоциональной сфере. О чем бы мы ни думали, все обычно скатывается в конспирологию и апокалипсис. Но поскольку это аттитюды, приобретенные черты поведения, то оно как закатилось в голову, так и выкатилось. Особенно если там много свободного места. Просто эти качели слишком интенсивны, и кажется, что мир идет кувырком. Мир об этом вообще не в курсе.

Правовое толкование преступления определяется оперативно-следственными действиями, сбором доказательной базы с соблюдением процедур и приговором суда, dura lex sed lex.

И есть атрибуция. Принятие и специфическое осмысление предательского поступка «широких народных масс», потому что так выглядит. Когда оценка явления базируется на контрасте между собственными утопическими фантазиями и реальностью, она всегда трагична. Чем больше отличаются эти потенциалы, тем более романтичен-поэтичен человек, тем больше его шанс на высокое страдание.

У мировых медиачервяков есть традиционная симпатия ко всему отвратительному, потому что большинство нейронов головного мозга заточены на генерирование тревожности (ради выживания). То есть высокая кликбейтность страшного или неприятного — это не заслуга SMMщиков, а простое паразитирование на биологических особенностях/запросах нашего подсознания. Вы читаете о чем-то нехорошем — масштабирование тревожности на порядок происходит автоматически.

Я мог бы в 100500-й раз порекомендовать не заваривать себе утренний кофе на сточных медиаводах, однако «мыши плакали, кололись, но продолжали жрать кактус».

Прежде чем говорить о психологии предательства, давайте выясним, что такое верность. Если человек понятия не имеет, что такое верность и зачем она нужна, то предательство как морально и юридически осуждающее явление для него не существует.

Сначала была лояльность. От латинского legalis, «законный», то есть тот, кто соблюдает правила. Позже во французском языке появилось слово loyal, то есть «верный чему-то/кому-то», «честный», «кто не предает».

О влиянии французской культуры на формирование норм аристократичного поведения написаны горы книг, которые, однако, сегодня читать уже никто не будет. Здесь есть неполиткорректный нюанс: поскольку мы большей частью шатались в Российской империи, францужчина позитивно лепилась и к нашим неодворянам на этих территориях.

Немного другая история, просто более четко сформулированная, была в немецком языке, потому что наше наследство австро-венгерского цесаря Франца-Иосифа тоже никуда не денешь. Там культура была тесно связана с идеей вассальной преданности сюзерену и понятиям личной чести. (Чтобы иметь понятие личной чести, для начала нужно быть личностью.)

В средневековом немецком героическом эпосе, например, верность вассала своему сюзерену считалась высшей заповедью, ради которой он мог идти на смерть или совершать даже жестокие действия. Эта верность базировалась на самоотверженной службе, бесстрашии и принятии судьбы. То есть то, что мы читали о японцах как о некоем чуде-чудесном самурайском, в Европе было обычным явлением.

Польская шляхетская культура косплеила рыцарство тогда, когда оно уже давно перестало быть в Центральной Европе трендом. А впрочем, сформировала специфическую культуру «гонора», в том числе за счет унижения и преследования холопских масс. Где слово «казак» стало бранью.

Английские кейсы похожи, но нужно понимать, что в континентальной Европе они всегда были диссидентскими и интересовали относительно небольшое количество аристократии.

Этот примитивный исторический экскурс для того, чтобы обратить внимание читателей на факт: этические составляющие верности имели отношение лишь к немногочисленным высшим слоям населения. Где сложилась какая-то система вассальных отношений вокруг конкретного трона.

Теперь о наших традициях многовекторности.

У запорожских казаков не было постоянной внешнеполитической ориентации. Их политика часто менялась в зависимости от исторических обстоятельств, угроз и возможностей, которые возникали в отношениях с соседними государствами — Московией, Османской империей и Речью Посполитой. В разные периоды запорожцы искали поддержки у других государств, когда московское влияние усиливалось и угрожало их независимости. Были союзы с московитами, были с Крымским ханством и Турцией, была служба для Польши. Для пушкинистов эталон предателя — Иван Мазепа, для поляков — Богдан Хмельницкий. Народным массам, которые активно перебегали туда-сюда, никто претензий особо не предъявлял, потому что не по чину такое хлопоманство.

То есть в документированные периоды человеческой истории смена политических ориентаций по необходимости была довольно банальным явлением. Следующие поколения романтиков, особенно писатели вроде Вальтера Скотта, задним числом находили для таких сугубо зоологических моделей поведения высоконравственные оправдания, притянутые за уши из своего времени.

Таким образом, институт социальной репутации действовал только для высших слоев. Для масс репутационные риски сводились к конфессионным. Сегодня ты верный верующий, а завтра криво посмотрел на пана — и уже еретик.

В каждом случае, светском или церковном, прошивку индивидуального сознания на безальтернативную принадлежность гарантировало серьезное наказание в рамках сословного интереса. Для элиты — на этом свете, для посполитых — на том. То есть когда барон, шляхтич или дворянин меняли политически-финансовую ориентацию с одного короля на другого, то это предательство, а когда после эпидемии чумы крестьяне мигрировали от худшего пана к лучшему, то это демократия и права человека.

Современная демократия — очень юное явление, ей максимум 150 лет. (По Самюэлю Хантингтону, она возникла в конце XIX века. И побойтесь Зевса, не тычьте пальцем в античные времена. Тогдашние «демократические» подробности будут очень неполиткорректны.) Сколько бы ни говорили о равенстве прав, иерархичность, построенная на сохранении вида и продолжении рода, — природа любого живого сообщества. Борьба за увеличение прав никогда не сопровождалась увеличением текущей ответственности за них, только как репарация за прошлое.

Нижеприведенное не воспринимайте как политологию, но ведь нужно же перебросить какой-то нешаткий мостик между поведением, основанным на выгоде, и поведением, основанным на ценностях.

Современная электоральная демократия построена на таком бесстыдном публичном целовании избирателей во все места, что при других обстоятельствах это тянуло бы на серьезную аморалку и криминал.

Украинская версия еще и эксплуатирует при этом этнический колорит, то есть оформляет будуары избирательных кабинок в национальном стиле для большего расслабления сфинктеров.

Десятилетия такого позитивного подкрепления, выработки условного рефлекса поведения привели к молчаливому взаимному признанию сословного (или классового, кому как нравится) неравенства.

При этом правящий паразитирующий миноритарный слой, сам показывая пример эффективного игнорирования Конституции, поощряет посполитых к тому же самому в рамках их возможностей. Такой клептократический симбиоз — очень распространенное явление. Украинская специфика в том, что война оборвала цикличность электорального петтинга и бюджетного груминга. И государство в лице тех, кому это обломилось, вспомнило о конституционных обязанностях посполитых.

Людям эти внеплановые напоминания «в хвіст не вперлися», потому что есть же консенсус: мы не лезем к вам, вы — к нам, а в кабинке договоримся о цене ценностей.

Исключение — семейное воспитание, где есть преемственность передачи культуры, обычаев и ценностей. Воспитание, где родители для детей важнее власти, что для всякой власти — институционный кошмар, несмотря на ее свободолюбивую демагогию.

Объясню еще раз, почему мы эмоционально острее воспринимаем как отвратительную массовость неверных преступников-ноунеймов, которых сейчас охапками пакуют СБУ и Нацпол, чем информацию об аресте за такое же бывшего политика, высокопоставленного чиновника, генерала и тому подобное. Потому что квазидемократия приучила нас к разделению на «мы» и «они». Они — изначально коррупционеры, предатели, ну и далее по списку. Это такое психологическое отпозиционирование: если «они» — плохие, то «мы» — автоматически хорошие. «Мы», хорошие, имели долгую традицию «взять» что-то из колхоза, с завода, работы себе в нищее хозяйство. Главное, чтобы через проходную пролезло. Это не кража, упаси Боже, просто «взял». А воруют — «они».

И здесь, оба-на, вечер в дом, вламывается в нашу национальную хюгге-наливайку вульгарный когнитивный диссонанс.

Когда в историческом разрезе или в актуальности мы говорим о предательстве человека, который присягал на верность и ответственен за жизнь и благополучие десятков тысяч «маленьких украинцев», то где-то подсознательно мы готовы к тому, что среди «них» это закономерно. И даже злорадствуем.

Мы — это другие. Но Сартр в пьесе «За закрытыми дверями» говорил: «Ад — это другие». Зло банально. Книга Ханны Арендт о суде над Адольфом Айхманом называется «Банальность зла: Суд над Айхманом в Иерусалиме». Бездумье без преступной мотивации — основа ужасающих преступлений. Книга встретила критику со стороны тех, кто непременно хотел видеть в преступнике психиатрическую патологию, но нет. Этого открытия не пережил американский главный военный психиатр Нюрнбергского процесса Дуглас Келли, который так и не нашел никаких психиатрических отклонений у видных нацистов и вскоре совершил самоубийство.

Среди «мы» оказывается бесчисленное количество патогенных микроорганизмов, которые и не подозревают, что они — чистая нечисть, потому что «это другое», а они никому ничего не обещали.

Происходит какое-то привыкание, нормализация мнения, что предателей может быть так много. И это правда, но здесь вопрос в масштабе.

Раздражающее количество — это не масштаб. Количество генетического материала микроорганизмов в нашем теле приблизительно в сто раз больше нашего собственного генома, но это не повод впадать в психоз и переживать утрату идентичности.

Возможно, вы слышали притчу о четырех слепых мудрецах, которые щупали слона за разные места и на основании этой тактильности говорили, что такое слон. Я в молодости написал рассказ «Пятый мудрец», где предположил, что был еще один слепой мудрец, который ухватился за слоновье причинное место, и тогда открылась ему вся мудрость мира.

Оно где-то так и выглядит, когда мы нервно хватаемся за предательское предательство.