Кризис смыслов, коррозия стойкости

Мы, украинцы, — духовный народ. Очень многое у нас строится на вере. В то, что справедливость в мире есть. В то, что нам воздастся — по труду (в том числе ратному), страданиям, намерениям. Но главное — по самой нашей вере. Однако вера — не константа. Она колеблется — иногда укрепляется, иногда, наоборот, слабеет. Сейчас, например, она снижается. Во всяком случае, это касается религиозной веры — согласно соцопросам, последние полгода наша религиозность «остыла» примерно до довоенного уровня.

Но религия — лишь видимая часть айсберга. «Таянье верхушки» говорит о потере веры в принципе. Веры в будущее. В выживание. В собственные силы. В этом нет ничего ни странного, ни предосудительного — чтобы вера была тверда, ее нужно подпитывать, а не только эксплуатировать.

Вера не питается ни лозунгами, ни пропагандой, ни регулярными «обращениями к народу» с дежурным набором ключевых слов. Вера питается смыслами. Мы могли в этом убедиться в первые полгода-год полномасштабной войны. Смысл того, что мы делаем, объединял нас и обеспечивал стойкость. Спустя три года мы по-прежнему лелеем свою стойкость. И она по-прежнему опирается на веру. Но это — все больше чистая вера в чудо.

Это, вероятно, последнее прибежище веры. И здесь она особенно хрупка — потому что индивидуальна. В своей вере в чудо каждый из нас остается один на один с Богом (или судьбой, или просто с мыслями о себе). И каждый удар по ней может оказаться фатальным. Причем удар — это не атака российских ракет и шахедов. Чего ждать от сатаны? Вера в чудо умирает от внутренних кровотечений. Однажды, услышав последние новости. Наблюдая за тем, как у твоего шефа отжимают бизнес. При очередном столкновении с бюрократической системой — от собеса до средней школы. Однажды какая-то соломинка (не шахед и не ракета — нет!) ломает спину верблюду и человек вдруг ясно понимает: чуда не будет. Бойцы устают. Ресурсы истощаются. Бессонница изматывает. Власть не меняется и становится все более наглой. С каждым днем необходимые масштабы чуда лишь растут. А вера в него становится все более эфемерной.

Снижение веры совпадает с ростом эмиграции. Казалось бы, это странно: те, кто не уехал в первый же год полномасштабной войны, принимают решение об отъезде сейчас, после того как вложили в свое внутреннее сопротивление так много сил и материальных ресурсов. Почему в 2023 году количество уехавших и вернувшихся практически сравнялось, а в следующем году чистый отток вновь составил полмиллиона граждан?

К сожалению, никаких социологических данных на этот счет нет. И, вероятно, получить их совсем непросто. Потому что при личных расспросах о причинах «запоздалого» отъезда ответ разные люди облекают в разные слова. Но в конечном итоге все они сводятся к одному и тому же — «больше не было смысла оставаться». Т.е. военная эмиграция второй-третьей и т.д. волн — это очень часто именно о смысле, а не об опасности и страхе. Наша «усталость» — это в первую очередь нехватка смысла и только во вторую — нехватка сна. Так же как наша стойкость, которую мы культивируем, имеет одну опору — мы видим смысл в своих действиях. Если мы начинаем его терять, стойкость дает трещину. Смыслы пронизывают общество, объединяют его и дают каждому его члену возможность опереться на что-то или кого-то в момент слабости.

С самого начала полномасштабного вторжения власть, подмяв под себя информационное пространство, — от Telegram-каналов и ЛОМов в Facebook до «единого» телевидения — создала монополию на производство и дистрибуцию смыслов. Это не было хорошей новостью. Но в условиях полномасштабной войны многие готовы были смириться с этим.

Однако следующая новость оказалась еще хуже — «театр одного актера», ставший едва ли не единственным общедоступным шоу, не имеет ничего общего с производством смыслов. Напротив, пропаганда, которой насытили информационное пространство, направлена, в основном, на формирование простых социальных рефлексов. Которые, в свою очередь, используются вовсе не для того, чтобы сделать нас сильнее, помочь выстоять и сохранить смысл. А для «прикрытия» своеволия власти.

Как это работает, мы можем наблюдать чуть не каждый день в информационном пространстве. Например, формулировки первых же заголовков о ликвидации НАБУ, — все они содержали упоминание, что подозреваемый «имеет связи с РФ». Это триггер. Он не нуждается ни в уточнениях, ни в доказательствах. Достаточно того, что слово сказано. Или не сказано — как в случае самой СБУ, которая тоже имеет в своих рядах немало «связанных с РФ», но ее из-за этого до сих пор не ликвидировали. «Лишние» вопросы и рациональные доводы легко теряются между строк и тонут в волнах эмоций.

Или — еще один свежий пример — комментарий главы СБУ Малюка о том, «как посмели» детективы НАБУ прийти с обыском к командующему Нацгвардии Пивненко. Слова «герой», «боевой командир», «оборона Бахмута», которыми щедро сыпал глава СБУ, звучали, как заклинания, сакральные символы святости и неподсудности. А также и вседозволенности: глава СБУ прямым текстом заявил, что боевому генералу следовало просто расстрелять наглецов, несмотря на законные основания, ордера и прочую «чепуху».

Таким образом в медиапространстве власть и ее информационные агенты всех уровней и мастей формируют не смыслы, которые позволили бы людям стойко переживать неизбежные военные потери, страх и усталость. Они формируют простой набор символов — святых и, наоборот, дьявольских — которые апеллируют не к пониманию, а к рефлексам. Это делает «публику» (а не народ) разрозненной и управляемой массой. Разрозненной, потому что в языке остается все меньше слов, которые не могут быть использованы против говорящего. И набирается все больше слов, способных спровоцировать волну хейта. Вокруг и внутри нас остается все меньше смыслов, которые придают нам уверенность — в себе и в своих. В результате наше ощущение общности становится все эфемернее. А вторжений будущего времени в повседневную речь — этого индикатора готовности переносить трудности стойко — все меньше.

Возможно, в случае с нашей властью это просто профдеформация. Настоящие артисты умеют чувствовать зал и управлять его эмоциональными реакциями (от этого умения зависит касса и новые ангажементы). За годы, проведенные во власти, артисты и их продюсеры так и не научились (и даже не подумали о необходимости) относиться к народу не как к публике, которая только смотрит и платит. А как к народу. И к своей работе соответственно — не как к гастролям, а как к государственному управлению. Они остались труппой легкого жанра, которой — злая ирония судьбы! — приходится разыгрывать свои скетчи и «делать кассу» в очень тяжелые времена. Отчасти это облегчает их актерскую задачу — зритель ищет отдыха и развлечения, а не глубокого смысла. Но когда у зрителя не остается ничего, кроме информационного фастфуда, который генерирует слишком простые эмоции, начинается кризис смысла. Который в свою очередь приводит к потере веры, коррозии стойкости, которой мы так гордимся, и которую предъявляем себе и миру как знак собственного качества.

Что ж, нам не привыкать. Украинцы достаточно долго прожили в стране, где власть и народ находились в параллельных реальностях. Причем чем меньше эти реальности пересекались, тем лучше себя чувствовали обе стороны. Иногда власть зарывалась и нарушала этот своеобразный молчаливый общественный договор — тогда украинцы, обычно, выходили на Майдан. В своей непосредственной деятельности мы редко полагались на государственные институты. Все больше — на горизонтальные связи, а в стратегическом планировании — на самих себя. И еще — на Бога.

Впрочем, в мире все же есть какие-то невидимые глазу механизмы саморегуляции. Так украинская власть, владеющая колоссальными медиа-мощностями, но органически не способная создавать смыслы, неожиданно для самой себя создала своему народу возможность прибегнуть к испытанному средству восстановления смыслов и лечения социальной изоляции — Майдан. Власть нашла способ перешибить систему предохранителей, созданных ею же, — страх «раскачать лодку», усталость, самоцензуру, — и заставить людей проявить активность и заново ощутить солидарность. Снова делать общее дело — пускай из последних сил.

Майдан всегда был радикальным решением. Самым крайним средством. И сейчас для ослабленного организма, который изо всех сил борется за выживание, это средство более рискованно, чем когда-либо. Но что делать, если другого у нас по-прежнему нет? И общество, и власть — мы продолжаем ходить по кругу, который примерно раз в десять лет приводит нас на Майдан. Мы приходим туда с одной и той же надеждой — что в конце этого витка спирали (в данном случае спирали Бруно) наступит достойное будущее, которое окупит нашу сегодняшнюю стойкость.

Мы отчаянно нуждаемся в очередном обновлении веры, в обретении смысла. На них держится наша стойкость. На ощущении того, что твоя жертва — какой бы она ни была — не напрасна. На модальности будущего времени — послевоенного ренессанса (чем бы ни закончилась эта война). На ощущении общности по обеим осям Декартовой плоскости — общности с теми, кто стоит рядом, и с теми, кто придет после нас. Ты можешь быть стойким, пока опираешься на эту плоскость. Пока чувствуешь, что ты — часть общего дела. Пока есть смысл.