«Это марафон, а не геройство». Мирослав Гай — о войне без ротаций, честности перед фронтом и усталости тыла

Мирослав Гай — о войне без ротаций, честности перед фронтом и усталости тыла

Он – голос фронта, который не боится говорить о тыле. Офицер, ветеран, волонтер, командир, актер Мирослав Гай принадлежит к тому поколению украинцев, которые не просто воюют, но и формулируют смыслы этой войны. И, несмотря на усталость, несмотря на боль, несмотря на уныние части общества, он остается в строю — физически, морально, ценностно.

В интервью для портала "Комментарии" Мирослав честно говорит о самом болезненном: как мобилизованные интеллектуалы становятся охранниками военкоматов; кого мы теряем из-за "невидимых" зарплат в тылу и почему обществу давно пора понять — это не спринт. Это марафон. Это разговор с человеком, который знает войну изнутри и видит гораздо дальше заголовков.

Мирослав, как вы оцениваете инициативу повышения зарплат военным в тылу, когда те, кто на первой линии, до сих пор воюют на условиях 100 тысяч? По-вашему, это справедливость или политическая игра?

Нет, я не думаю, что это какая-то политическая игра, элементарная целесообразность. Я не буду рассказывать все нюансы, но просто чтобы вы поняли, что военные получают фиксированную зарплату, а дальше идут начисления, как считается, дополнительное вознаграждение. Понятно, что если вы находитесь на передовой, вы получите 100 тысяч грн непосредственно за тот период, в который вы находились на передовой линии столкновения или вблизи, это зоны ЛБС.

Есть зоны, которые считаются зонами боевых действий, а есть большая часть территории, где так же прилетает, где люди выполняют своеобразную работу, но эта территория зоной боевых действий не считается и там люди получают более низкую зарплату. При том, что там могут быть высококвалифицированные операторы сверхсложного оборудования, без которого просто нельзя, нужно на ЛБС. Это могут быть и люди, выполняющие задачи по поражению противника, но они в силу особенностей не должны работать на линии боевого столкновения, потому что у них такие средства. Это могут быть штабы, которые должны управлять, это должны быть высококвалифицированные кадры. Извините меня, все смеются, вот штабы советские, а там действительно люди годами занимались изучением военного искусства оперативного уровня, это достаточно сложная работа, она не только документальная, там знать надо много. Там некоторые люди энциклопедически грамотны по своему направлению.

На полигоны приходят инструкторы, которые, к примеру, получили ранения и не могут делать боевые задачки, но они стают инструкторами, стают офицерами ТЦК. Люди часто идут работать в ТЦК или на социальное сопровождение семей, перевозку погибших и пленных, и они должны ездить по моргам с родителями, помогать с документацией и т.д. Эти люди работают на минимальном окладе, при том, что им нужно и квартиры снимать, потому что жильем не обеспечены, они работают не по месту своего реального проживания. Им нужно ездить в командировку, им нужно элементарно кормить семью. У нас за эти времена возникли определенные искажения, поэтому возникает большое количество манипуляций, когда люди пытаются выполнять тыловую работу в зоне боевых действий по месту нахождения. Это такая серьезная проблема.

Я не считаю, что нужно повышать высокий коэффициент. Ясно, что парни, девушки, военнослужащие, выполняющие задачи непосредственно в зоне боевых действий, непосредственно на ЛБС должны получать на порядок больше. Но у нас сейчас произошел достаточно большой разрыв, и он не всегда справедлив. Ибо человек, например, был лишен руки, ноги, пришел на тыловую работу. Он получила за ранение деньги, но они рано или поздно закончатся, но он продолжает работать в армии и получать минимальную зарплату, на которую очень трудно прожить, особенно если есть какие-то физические ограничения, потому что нужно многое для реабилитации.

Здесь должна быть определенная логика, справедливость, но это верное решение, потому что сейчас есть искажение. Вы понимаете, что даже в армии США есть такой коэффициент, пропорция. Есть логистика, есть работа персонала, работа бухгалтеров, работа инструкторов, работа медиков. Не все медики работают непосредственно на ЛБС, есть медики, работающие в тылу, в пунктах накопления, а получают столько, простите меня, что на гражданской работе они получали бы гораздо больше.

Как вы оцениваете новую программу "Контракт 18–24" с миллионной выплатой, льготной ипотекой и отсрочкой после двух лет службы? Если мы можем гарантировать демобилизацию новобранцам, подписывающим контракт в 2025-м, — почему до сих пор нет срока службы для воюющих с 2022 года?

Армии нужны люди. Армии нужны молодые люди. Я вам честно скажу. В моем подразделении есть молодая девушка, позывной ее "Ракета". Недавно ей только исполнилось 20 лет. Она мобилизовалась в подразделение, перевелась на заочную форму обучения в институте, затем получила тяжелые ранения. Сейчас она списалась. Я вам скажу, что она, конечно, заслуживает и миллиона, и того, чтобы уйти со службы по контракту, ну, она, правда, мобилизована была.

У меня есть и служащие молодые ребята. Человек, ушедший добровольно воевать, я считаю, что они вообще таких денег заслуживают, независимо от того, получили они ранения или нет. Извините, я просто отец двух сыновей, и у меня играют чувства сентиментальные, нерациональные. Иностранцы, которые приходят служить. Они приходят на контракты и их контракты могут быть расторгнуты в любое время. Чем наша молодежь хуже? Вопрос в том, что не так много сейчас этой молодежи, понимаете, пришло в армию. И что делать? Я сомневаюсь, что сейчас будет ситуация, когда миллион молодых людей сейчас подпишут контракты, а потом все в какой-то сложный период начнут увольняться. Не будет же такого, верно? Это все происходит из-за того, что государство пытается найти любые мотивационные пути по увеличению количества притока молодых людей в армию.

Есть ли у вас какие-либо мысли по поводу того, что должны сделать власти, какие еще принять программы, чтобы мотивировать людей идти на фронт и не бояться?

Во-первых, не все попадают на фронт. Это вопрос, какой вы специалист. Первое, что я бы посоветовал, обязать военкоматы и ТЦК узнавать специальность мобилизованных и контрактников, потому что у нас часто приходят физики, инженеры, которые очень нужны. К примеру, приходит профессор или научный сотрудник военного предприятия, пришедший рядовым. Здесь проходит базовую военную подготовку и становится стрелком. Ну, такая у нас бюрократия. И он не может пойти, например, управлять средством РЭБ, хотя лучше всех в этой бригаде разбирается, как работает та или иная техника. И вы его не можете сделать командиром и поставить на какой-нибудь пост. Или приходит, допустим, логист, всю жизнь работавший в американских компаниях, в украинско-американских компаниях, разбирающийся во всей мировой логистике, руководивший логистикой крупных предприятий, но вы не можете ему выделить другую должность в вашей бригаде, потому что он рядовой и он стал стрелком.

Что нужно делать в этом случае?

Экономить – раз, и максимально эффективно использовать. О людях так нельзя говорить, но это просто супер квалифицированные специалисты. У меня был случай, нам нужен был человек, умеющий работать на грейдере, это такой тяжелый сложный экскаватор для дорожных работ. И целую неделю мы искали, где бы найти грейдериста. Делали запросы на гражданские организации, никто не желает ехать в зону боевых действий. Там дорогу нужно было провести. А грейдерист в это время в штабе сидит каким-то там или дежурным или что-то охранял. Просто его никто не спросил, что он грейдерист, а он работал на грейдере профессионально, на сложной технике для строительства.

Был у меня случай, когда был радиофизик, и он военкомат охраняет. Он радиофизик автоматизированных систем управления, знает пять языков программирования, всю жизнь занимался инженерией, сложной техникой. Он сейчас занимается средствами электронной борьбы. А до этого он, оказывается, охранял военкомат полгода, его мобилизовали. Этот мужчина – супер ученый, работавший на КБ "Южный" в свое время когда-то давно. Теперь мы его будем забирать к себе.

Можете сказать, чего чаще всего боятся только что мобилизовавшиеся люди?

Они боятся неизвестности. А если человеку сказать, что ты придешь служить, и если ты бухгалтер – то будешь служить бухгалтером, если юрист – то будешь юристом, то станет гораздо легче. Я понимаю, что все так не смогут. Но, простите, если ты 15 лет работал юристом, а юристов не хватает, то чего не поставить высококвалифицированного юриста? Да, баристам не повезет, но бульдозеристам повезет, я думаю, физикам повезет.

Что Вы можете сказать о ситуации с мобилизацией и поощрениями у россиян?

У противника не все неэффективно и плохо, надо подсматривать у него. И власть подсматривает, но делает все по своему разуму. Что касается денежного довольствия за подписание первого контракта. Россияне платят в районе 50 тыс. долларов за подписание первого контракта. Но они платят и 18-летним, и любому, кто изъявил желание служить. При том, что и частичную мобилизацию продолжают.

Я к чему веду? Почему у нас есть ограничения по 18-летним? Почему они получают миллион, а другим такое даже не предлагают? Ну потому что ограничен ресурс, нет таких денег. Может, стоит поговорить с нашими партнерами из США, Германии, Франции? У нас есть оборонные инициативы, когда люди создают определенные фонды. Сформировать такой фонд, который гарантировал бы оплату, причем обычную, не нужно какую-то кардинальную. Приблизительно пропорционально, как россиянам, условно говоря, это достаточно большие деньги для Украины.

У нас и так сейчас многие иностранцы пытаются приехать служить, потому что они заинтересованы и в опыте, который в стране могут получить, и денежном обеспечении, потому что деньги, я скажу, в Украине по сравнению с другими армиями мира неплохие платят. Возможно, нужно создать такой международный фонд, который обеспечивал бы этот вопрос, и это бы способствовало притоку людей. Может быть. Я считаю, что если у россиян это получается, я уверен, что наши тоже сочли, и вижу, что молодежь от 18 лет идет подписывать контракты. Это. Это работает. Так почему бы это не распространить и не сделать эту практику общей? То есть, обеспечение в первую очередь и конкретное применение ограниченного ресурса.

Сейчас многие говорят об усталости нашего общества от войны. Вы сами чувствуете такие настроения среди населения и как Вас?

Я на войне с 2014 года. Попал на войну в составе Первого резервного батальона Нацгвардии имени генерала Сергея Кульчицкого. Туда пошли ребята с Майдана, и я ушел, потому что осознавал, что война будет надолго, и лучше сейчас. Я просто думал, что россияне раньше это все начнут (полномасштабное вторжение – Ред.).

Я с самого начала, с 2014 года, изучал российские доктрины по безопасности, их документы, которые можно найти в открытом доступе, изучал их историю, и знал, что будет полномасштабная война. И потому у меня нет усталости. Если бы я нацелился на спринт, я бы наверняка, не хочется говорить, застрелился. А я нацелился на марафон всегда, и у меня нет разочарования. Поэтому я преодолеваю определенную дистанцию, вижу дорогу и понимаю, что это только начало. Усталость действует, но если вы распределяете свои силы на марафон, а это значит, что вы не бежите, не выкладываетесь на полную, а выкладываетесь столько, сколько нужно, экономите ресурс и не останавливаетесь, даже если вам кажется, что скоро конец. Как-то удается эту дистанцию преодолевать.

Если бы у нас все общество достаточно уверенно в том, что вот война закончится, конечно, они не идут в военкомат, потому что легче дома пересидеть, потому что Трамп пришел и сказал: я закончу войну — все, то на что? Ждем. Все. Пересидел. А то, что надо медициной заниматься, изучать тактическую медицину, проходить стрелковые курсы, сделать себе тревожный чемоданчик с 2014 года, обеспечить энергонезависимость своей семьи, подобрать подразделение, где ты будешь служить, и уже через 10 лет ты получил бы офицерское звание и должность и знал бы, как оно работает. Понимаете, тогда было бы иначе.

Но нам говорят уже столько лет, что скоро закончится. Причем я не говорю сейчас о нынешней власти. Это еще с самого начала было, еще с 2014-го, это ожидания людей. Я помню, как одна семья бежала от войны из Донецка в Ужгород. Я приехал к ним в Ужгород, и они меня спросили: когда это кончится? Я так посмотрел, думаю: сказать им, что это на годы? Говорю, что нужно подождать год, два. А у них такие испуганные глаза сразу, мол, уже через неделю собирались уезжать обратно. А потом эта семья, мама как глава этой семьи, пришла работать ко мне в Фонд, проработала там 11 лет, попала в Ирпень, когда там была оккупация. Она с оккупации сбежала, здесь проработала 11 лет, попала в Ирпень, просидела с матерью онко в подвалах и слава Богу удалось их эвакуировать. И она мне говорит: "Господин Мирослав, а можно я поеду в Польшу?". Я говорю: "Да, конечно, берите всю семью, уезжайте в Польшу, все равно будете в Фонде работать, ничего страшного". А сам думаю: а может так случиться, что война и до Польши докатится, и она будет вынуждена еще и из Польши бежать. Потому что сейчас все говорят о странах Балтии, Польше. Такова судьба человека. А человек все настраивается, что скоро все кончится.

Как Арестович в начале полномасштабного вторжения уверял всех, что война завершится через 2-3 недели.

Все его послушали, потому что это приятно. Слушать о том, что ядерная война будет — неприятно, а вот Арестовича приятно слушать, но тогда вас ждет быть разочарованным.

Мирослав, часто в ваших интервью звучит фраза: "Делаем, что можем". А что Вы считаете своим главным вкладом сейчас, в 2025 году?

Я считаю самым главным, что мне удалось сформировать несколько мощных команд, работающих в военной и волонтерской сфере. Мне пришлось самому присоединиться к созданию военного подразделения, в частности, бригады, в которой я служу. Мне пришлось участвовать в беспрецедентных операциях, таких как привлечение САУ "Богданы" для деоккупации острова Змеиный. Но самое главное, что мне удалось создать и сохранить команды удивительных людей, которые самостоятельно, без приказов работают на победу и в пользу государства Украина, которым не нужно что-либо объяснять или мотивировать. Они самоорганизованные, высокоэффективные люди, умеющие работать и не опускать руки, а бежать вместе с командами марафон.

Я не один бегу марафон, со мной бегут куча побратимов и посестер, всех возрастов, которые друг другу помогают и никогда не бывают в отчаянии. Не то, что никогда не бывают в отчаянии, а какие-то собственные внутренние боли, страх используют только для того, чтобы аккумулировать злость на врага и находить мотивацию для создания чего-то прекрасного и важного. Они физически спасли множество людей: вывезли, вылечили, помогли найти себя, организовали. Большое количество украинцев спасли, которые потом, когда мы выиграем эту войну, будут восстанавливать нашу страну. Эти люди — самое большое мое достижение.