Проект «Тотальный: Наживо». Тарас Компаниченко: «Мы должны тянуть ниточки к людям в оккупации»

Государство, которое воюет, погрузившись во внутренние проблемы, как-то на уровне подсознания отрезает от Украины территории, которые захватывает агрессор. О городах и городках, которые были оккупированы десять лет назад и после полномасштабного вторжения, вообще говорить не приходится. Стена взаимного молчания укрепляется, а информационный вакуум вытесняет тех, кто остался там, из нашего поля зрения и ощущения.

Как мы переживаем войну и какие уроки усваиваем? Что может объединить страну и разные судьбы? Какую роль в этом играют культура и общество? Как достучаться и до себя, и до тех, кто остался на оккупированных землях по разной причине, но душой с Украиной?

Появление культурного музыкального проекта «Тотальный: Наживо» в партнерстве с «Рухом опору» ССО ВСУ — одна из попыток ответить на эти сложные вопросы и достучаться. Известные украинские артисты посвящают свои концерты жителям оккупированных территорий, протягивая им руку от Украины и отдавая часть души.

Тарас Компаниченко — кобзарь, лирник, бандурист, а сейчас еще и военнослужащий. Он и его группа «Хорея Козацька» поддержали «Рух опору» и проект «Тотальный: Наживо». Нам удалось поговорить с артистом перед записью концерта о войне, переменах в обществе и миссии культуры.

О новой радости, первом дне войны и аудитории, которая может услышать

— Тарас, вы сейчас и до полномасштабного вторжению — это тот же человек или другой?

— Генерально, конечно, тот же, но, возможно, я еще не постиг до конца, насколько изменился. Принятие насущных и неотложных решений, встречи со смертью, конечно, накладывают отпечаток. Вот несколько дней назад мне позвонил побратим с Полтавщины, с которым мы служили с первых дней войны, и сказал: «Тарас, я живой». Я был потрясен. Это особое состояние, потому что мы сейчас находимся в таком процессе, когда не знаешь, что и когда, и откуда прилетит. То есть это момент, когда выходит такая фигура риторическая или поэтическая: меня спрашивали в 2022 году, вижу ли я в себе изменения. Как-то я ответил: как встречу братьев по оружию живыми, от радости плачу. Эта эмоция радости в прошлой жизни была естественной, а сейчас это нечто совсем иное.

— Ваш первый день войны. Каким бы было первое предложение вашей книги с условным названием «Мое 24 февраля»?

— Мы проснулись в Боярке от взрывов и сирен, когда Москва била по Василькову. И первый день войны был диалогом с моими близкими, особенно с девочками — женой и дочерьми. У нас получилось, как в «Чухраинцах» Остапа Вишни: «Я так и знал». Это гибридная война, и, начиная с Майдана 2014 года, были разные ее этапы: политический, экономический, война в культурной и церковной сферах. Враг задействовал многие факторы, чтобы уничтожить украинскую идентичность, растворить ее и сделать чем-то вроде белорусской. Чтобы это была страна-сателлит без особого национального лица и сознания. В Украину закопали много денег.

В первый день я позвонил своим друзьям, потому что хотел записаться в армию. Учитывая, что я белобилетчик, с этим у меня возникли проблемы. Поэтому в ход пошли личные знакомства. Набрал Андрея Ковалева. Он сказал: «Отец, делайте то, что делаете. Мы айфоном гвозди не забиваем». Тогда я позвонил Дмитрию Корчинскому, надеясь на его авантюрную составляющую. И он сказал: «Тарас, я позову тебя, когда потребуется. Мы микроскопом гвозди не забиваем». Так что книжка моя может так называться: «Я, айфон и микроскоп».

Это я импровизирую, конечно, вообще не думал об этом. Но сразу на волне этих первых эмоций начали сочиняться стихи, вроде: «Друга армія у світі йде на нас і грізно гирка, та по дорозі їм зустрілось місто лицарське Охтирка». Или «За колоною-колоною йдуть на нас московські брили, та їх сміло зустрічають українські Збройні сили».  Была очень сильная эмоция…

А потом были мысли о близких, потому что моя мама, уже покойная тетка и родственники — в Сумах, другие родственники — на Херсонщине. Как-то так случилось, что дети как раз приехали из Киева в Боярку, и мы все там объединились. Но сразу встал вопрос, как развязать себе руки, обезопасив своих близких — женщин и девочек. Потому что я знал: именно женщинам оккупанты могут причинить самое ужасное. Мне предлагали эвакуироваться в Баварию, Францию, Польшу. Но, наконец, девочки уехали на Подолье. Сыновья — со мной. Старший уже полтора года служит, был под Волчанском. Младший работает в нужной сфере.

Еще думал, куда девать все артефакты, которые у меня собраны. А это картины, живопись, графика, скульптура, огромная коллекция бандур. Это такая малость, которую я мог как-то эвакуировать. Но в конце концов я не смог все это впихнуть в автобус, которым приехали наши друзья.

— Говорят, что произведение мастера каждый слушатель воспринимает по-своему. И слышит свое. Но о чем сейчас говорите вы, работая над своими произведениями?

— Можно было бы сказать, что это обращение к некому эгрегору, национальному духу. Я не знаю. Просто, с одной стороны, ты не можешь не писать. Все творцы — и высокие поэты, и графоманы — не могут не писать, потому что это потребность. А с другой стороны, я — нишевый исполнитель, и я апеллирую к тем, кто может услышать. Конечно, я выставляю свои произведения в средствах массовой информации, в социальных сетях или каких-то ютубах. Но у меня не миллионные просмотры. Меня даже упрекают, что я пишу слишком сложно, что использую такую лексику, которую никто не понимает, и на черта такое кому-то нужно. Дескать, нужно употреблять простые слова, матюки, условно говоря. А я использую древний украинский язык, потому что иначе не могу.

Об уроках войны, искусственном делении на «східняків» и «західняків» и корнях

— Каждую страну можно сравнить с человеком, который растет, ошибается, рефлексирует, усваивает уроки или нет. Какой урок сейчас, по вашему мнению, усваивает Украина? Что мы должны понять, переживая российскую агрессию?

— Мы очень свободный, индивидуалистичный, волюнтаристский народ. Не фаталистичный, а именно волюнтаристский. Мы строим свое будущее и не надеемся только на высшие силы, а в первую очередь — на самих себя. Конечно, у нас есть частичка фатализма, как и у всех наций, но превалирует все же стремление к действию. К сожалению, украинцы всегда могли очень красиво бороться с внешним врагом, не замечая, как нас побеждает враг внутренний. В нас есть бунт и какая-то степень свободы, которая для нас очень важна и является самой сутью. Составляющая анархизма в нас — это этакая производная фракция большой свободы, внутренней и национальной. Но когда свобода переливается через край, тогда получается потоп, анархия.

И это обычно в прошлом играло с нами плохую шутку. Например, мы победили под Конотопом (в битве при Конотопе 1659 года. — Ю.М.), а воспользоваться победой не смогли, потому что Ивана Выговского сместили. И таких примеров можно приводить много. Так что вывод, который, по моему мнению, мы все же сделали еще в 2014 году во время Революции Достоинства и в течение этого периода, заключается в том, что украинцы научились оставаться в неких рамках здравого смысла. Даже критикуя власть и указывая на проблемные моменты в современном ведении войны, утечке информации и т.п.

— Приведите примеры.

— Когда оппозиционеры говорят о том, что никаких выборов сейчас не может быть, — это здравый смысл. То есть в этом случае нас ведет не амбиция, а здравый смысл. Именно этому научились украинцы. Выход из инфантилизма, взросление — это когда деньги, которые враг вкладывает в создание больших общественных разломов, на самом деле идут в пропасть. Потому что у нас уже есть некоторые сдерживающие факторы. И за этим приятно наблюдать.

Я вижу также, что многие готовы становиться пожарным, который гасит костры раздора и каких-то исключительно личных антипатий. То есть на первом плане для многих стоят государственная позиция и свобода. И даже если говорить о наличии некоторых ограничений, украинцы все равно обращаются к тому самому стрежню, который заключается в том, что гражданская и личная свободы, а также их совокупность — это и есть наша национальная свобода.

Поэтому мне кажется, что есть взросление и колоссальный прогресс. По крайней мере в кругу, с которым я общаюсь, люди говорят: чей бы бычок ни скакал — теленок наш. То есть, в отличие от прошлого, исчезает вождизм, присущий посттоталитарным обществам Восточной Европы.

Вместе с тем наши люди стали способны строить пантеон славы прошлого, куда они зачисляют всех. С исторической точки зрения, между героями пантеона есть много разногласий, и они могли между собой в прошлом не особо хорошо ладить. Но украинцы научились смотреть на свое прошлое с позиции: что хорошего сделал каждый из тех людей именно тогда? И в науке, и в политике, и в писательстве, и в экономике. Также мы учимся смотреть на современное пространство с государственной позиции. Поэтому строим современный пантеон симпатий именно на том, что хорошего этот человек несет, а также может сделать и делает.

— Сейчас в ВСУ вы сталкиваетесь с частью Украины, которая не имела таких корней, как вы. Люди с востока могут разговаривать на русском, не чувствовать эту землю так, как вы. Но они гибнут за нее, и именно сейчас корнями врастают в эту землю их дети. Как нам объединиться? Как построить страну, которая сможет создать сильное государство?

— В шекспировском «Отелло» был Яго, который нашептывал Отелло, будто его предает жена. На одном мероприятии по реабилитации на западе Украины я недавно говорил: дорогие мои друзья, не слушайте тех Яго. Не слушайте фээсбэшное наушничество, якобы здесь мобилизовали всех из ваших сел и городков, а «східняки», дескать, курят бамбук или сбежали. Поедьте в Харьков, посмотрите, сколько там плещется флагов на кладбище. Посмотрите, сколько плещется флагов в Чернигове, Сумах, Полтаве, Прилуках, в селах и городках Полтавщины, Сумщины, Черниговщины, ну и, конечно, Запорожья, Днепропетровщины, Черкасщины и других.

Когда я вижу, какую жертву платят как «східняки», так и «західняки», черноморцы с юга, полищуки с севера, то говорю, что это — о национальном единстве. И здесь нет разницы, где человек живет и насколько он был посвящен в недра украинской культуры. Степень посвящения могла быть очень минимальной, но так могло быть и на Западной Волыни, в Ковеле например. Не все люди там были такими уж укоренившимися в украинские недра. Потому что мы живем в современном пространстве, где, так сказать, витают одни мелодии. Недавно вся страна еще слушала радио «Шансон». Например, в 2014 году, когда я ехал из Волыни в Киев в маршрутке и просил выключить этот ужас, на меня еще и огрызались. И я могу сказать, что такого «добра» было много по всей территории Украины.

— Вы уверены, что сейчас нет?

— Я уверена, что сейчас мы движемся в правильном направлении. Мы живем в условиях, когда национальный нарратив и миф — это вопрос выживания. Ведь они тесно связаны с исторической наукой. К сожалению, последняя, как и история украинской литературы или музыки, часто остается в своем пузыре. Исполнители исторической музыки и авторы книг о прошлом существуют в запертом пространстве своих эпох. Задание национального нарратива — прорвать эту изоляцию и стать живым внутринациональным коммуникатом. Идентичность должна быть распространена во всем обществе, а ключевые смыслы — общими для всех.

И этот процесс сейчас происходит, и это открытие касается как «східняков», так и «західняков». Многие пошли защищать Украину, не зная почти ничего о ней. И я видел по своим побратимам, что многие ничего не знают. Хотя я служу в такой бригаде, где много представителей элит, интеллектуалов… Кто-то был очень классным байкером, психологом, кинологом, и все равно внутренняя потребность была это знать. Но не было национальных площадок, где бы эти великие, современные люди, успешные в своих сферах, могли пересекаться с культурой и делиться этим.

Я всегда говорил, что «звезды» у нас могут быть раскручены продюсерами, не уметь говорить и сбежать при первой возможности в Москву. Но на самом деле звезды — это интересные, внутренне успешные люди, создавшие себя сами, которые сделали уникальные изобретения, построили бизнес, написали прекрасную поэзию или прозу, сочинили современную музыку. И эти люди должны знать друг друга, знать украинских математиков, биологов, спортсменов. Сейчас мы наблюдаем процесс внутренней национальной коммуникации, когда исчезает разделение на «секторы» по языковым или культурным признакам. Раньше, например, спорт ассоциировался с русскоязычным пространством — дескать, пусть украинская остается в своей «нише»: веночки-барвиночки, «укрсучлит», «Радио Рокс», бандуристы или фольклористы. А другие секторы не для вас, и вашему языку там якобы не место.

Это изменилось. Украинский мир стал интегральным — он проник во все сферы. То, чего мы добивались еще с конца 1980-х, о чем говорил Черновол: украинское должно быть повсюду — в высоком и будничном. Мы говорили, что пока проститутка не будет говорить по-украински, украинский мир не состоится. Только тогда общество почувствует себя сформировавшимся. И в этом процессе персона воина — стержневая. Мы должны не только мотивировать их и просвещать, но и слышать запросы. Когда я читаю лекции по национально-патриотической подготовке и люди мне задают глубокие вопросы, я приношу им целую кучу книг: вот оригинальное издание Грушевского 1906 года, география, переводы Лондона, чтобы показать, что украинцы никогда не были зашоренными. Они были широкими, они хотели быть равными среди равных, свободными среди свободных. И через армию мы формируем и объединяем нацию, а нация смотрит на героев и объединяется через их чины и подвиги.

— А танцы и песни молодежи под российскую попсу в разгар войны — это что для вас? Кто и с чем в этой истории не справился? Родители? Государство? Культура?

— Это за рамками. Это отсутствие вообще какой-либо эмпатии, симпатии. Это непонимание того, что происходит, кто нас убивает, что он несет, зачем начал эту войну. Потому что война ведется не за территории, территория — это лишь средство. Война ведется на уничтожение, это экзистенциальная война. Для них это — на смерть, чтобы нас не было, а для нас — за жизнь, чтобы мы выстояли и состоялись.

В своем недавнем интервью я говорил, что на этом кровавом банкете мы должны оставаться трезвыми. Должны быть те, кто мог бы остановить. Кто-то, кто сказал бы: что-то здесь не так. Когда я вижу, например, как дети забивают свою подругу и никто не останавливает, — для меня это стадные вещи. Так же здесь я вижу стадные вещи, о которых никто не сказал: «Стоп, друзья, что это? Что происходит?». Никто не поставил это под сомнение. Это для меня хуже всего. То есть ошибаться могут все. Но не нашлось, как говорил Шевченко, одного казака на миллион свинопасов…

Еще один пример. Мы организовали николайско-рождественские праздники для моей бригады. Анжелика Рудницкая была помощницей святого Николая, Евгений Дикий — Николаем. Все было искренне и тепло. Анжелика спрашивает у присутствующих: кормили ли птичек и котиков, слушали ли бабушку, читали ли книжки? Все отвечают: «Да». Она продолжает: «Ну, «Пацанов» точно не смотрели!» И вдруг одна женщина поднимает руку. Возле нее раненный военный. Анжелика осторожно отвечает: «Надеюсь, в следующем году так не будет». А женщина: «А что такого? Это же культура». И здесь важно объяснить: как в Израиле не играют Вагнера, потому что он унижал евреев, так и у нас должно быть достоинство не относиться терпимо к тому, что нас обесценивает.

О ростках украинства под «советами», судьбах оккупированных и важности поддержки

— Вы же тоже росли во времена, когда советчина старалась уничтожить украинское, что и сейчас россияне стараются сделать. Как вы ребенком не сломались под этим давлением общества и пронесли сквозь годы свою национальную идентификацию? Ведь детям, по-моему, еще сложнее, чем взрослым, переживать такие репрессии.

— Я вырос в семье, где дедушка с бабушкой были репрессированы, у них за плечами 29 лет лагерей и спецпоселений. Это люди с Харьковщины. Я от дедушки научился «Ще не вмерла», «Вже років двісті козак в неволі» і «Гей, нум, братці всі до зброї на герць погуляти». Родители на днях рождения пели «Розпрощався стрілець зі своєю ріднею» или «Ой на горі вогонь горить». А я сейчас это пою, к сожалению, на похоронах…

То есть у меня уникальный случай. Но, например, когда я пришел в Украинский хельсинский союз в 1988 году, то увидел там Сашу Хоменко. Он — поэт и историк, сейчас служит в бригаде Национальной гвардии «Рубіж». Он был из более простой среды, не из такой, как я. Но он тоже что-то знал и что-то чувствовал. И почему-то он еще в 1988 году выбрал эту сторону. Хотя, как он написал в своей новелле, его приманивали «великорусским миром, который имел лоск». До конца 2014 года украинцев этим соблазняли, чтобы мы отказались от своего национального естества.

— Но несмотря на это пробивались и существовали ростки.

— Да. Мы же знаем, что вопреки этому всему существовало, например, поэтическое кино. Так же и мы выросли вопреки. Родители нам что-то подсовывали. Вдруг как-то я у мамы под кроватью нашел «Історію України-Руси» Николая Аркаса. Потом, я видел, где-то Василий Симоненко лежал. Отец цитировал Лину Костенко.

Или же как-то произошел такой случай. Мы едем с отцом в поезде в Вижницу. Это был, кажется, 1970 год, московский поезд. И соседи слышат, что отец ко мне обращается по-украински. И ему другие начинают говорить, дескать, зачем вы ребенка калечите. Дошли до того, что спросили: разве у украинцев существуют какие-то поэты, такие как Белла Ахмадулина, Роберт Рождественский, Евгений Евтушенко? То есть современные поэты, с которыми корреспондируют эстетические и эмоциональные запросы современного человека. И отец у них спросил: знают ли они Николая Винграновского, Лину Костенко, Ивана Драча, Василия Симоненко? Отец начал цитировать, и с ними шок сразу произошел, все начали съезжать с темы.

Я был в Парагвае, и мне директор исторического музея говорит: «Так Путин воюет, потому что кто там на востоке и юге живут — русские». Мне прямо кровь ударила в голову. Мои родственники под оккупацией живут на Херсонщине, так я от них никогда русского языка не слышал. И люди там с такими фамилиями, как Запорожец. Поэтому мне кажется, что, с одной стороны, это счастливый случай, а с другой — они все равно не могли все закатать в бетон. Очень-очень старались, но, процитирую Тараса Шевченко: «а од коріння тихо, любо зелені парості ростуть. І виростуть; і без сокири… козак безверхий упаде, розтрощить трон, порве порфиру, роздавить вашого кумира, людськії шашелі. Няньки, дядьки отечества чужого! Не стане ідола святого, і вас не стане…». Так писал Шевченко, и так оно сложилось. Мы все равно остались самими собой, и сейчас это масштабируется.

— Но война не однородна. Каждый переживает свою реальность. И она очень разная. Как и боль. Иногда кажется, что мы, теряя территории, сразу теряем людей. И речь идет, к сожалению, не только о 2014-м. Мариуполь, Бердянск... Мы не знаем, чем они живут, кто там остался, что они чувствуют и что переживают. Ведь точно не все приняли Россию. Что с этим делать?

— Надо поддерживать эти контакты вопреки всему. Это очень сложно и опасно. Это опасно прежде всего для тех, кто остался на оккупированных территориях. Я, общаясь со своими родственниками на оккупированной Херсонщине, пишу абстракции: «Пусть Бог благословляет», и они мне так же отвечают письменно, например: «С Пасхой», «С Рождеством», «С Покровой».

— Что-то нейтральное?

— Очень нейтральное. Когда сестра жила в Херсоне и туда зашли оккупанты, она говорила, что люди надеялись на быстрое освобождение. Потом ей пришлось поехать южнее. Сейчас мы переписываемся, но пишем что-то вроде «кланяйся маме — кланяйся и ты маме», «мы молимся за вас, молимся за всех». И этого достаточно, потому что любой из нас знает, что это означает. Это, конечно, можно толковать по-разному, но вместе с тем всегда можно иметь какое-то достоверное алиби.

Людей на оккупированных территориях надо поддерживать, создавать какие-то ниточки, связи. Это очень трудно. Возможно, если там есть какие-то окошки, например в YouTube, незакрытые еще каналы, которые транслируются на Московщину и оккупированные ею территории, то надо очень стараться использовать эти средства. И, знаете, у Александра Олеся есть давнее стихотворение, которое цитировал каждый украинец во время Украинской революции: «Нас ждуть». Так вот, они нас ждут, и мы это хорошо знаем. Они дают нам все знаки, передают вербально и невербально, любым способом, что они ждут и они с нами.

— Обращаясь на концерте к людям, которые сейчас живут под российским гнетом, к кому лично вы обращаетесь? Кого представляете?

— В первую очередь своих родных. Родителей моих друзей в Мелитополе. Дядю моей жены в Мариуполе. Я вспоминаю тех, кто, к сожалению, не выжил: моего друга Ореста в Изюме… Олега Ефименко из моего куреня «Вовча ліга». Он пропал без вести, а потом его эксгумировали — расстрелян. Я вспоминаю живых. Как из оккупированного Станислава выбирались родители, уже покойная мама моей подруги Людмилы Пейч. Тех, кто погиб под оккупацией. Профессоров, а именно Володю Цибулько, который сидел под оккупацией, прикидываясь охранником. Моего друга, полковника Романа, который пережил оккупацию Ирпеня и рассказывал, что там творилось. Я вспоминаю тех, кто не вернулся, кого убили, изнасиловали. Передо мною всегда конкретные лица этого времени и войны…

— Тарас, спасибо за беседу. Хочется в конце сказать: как ни разделяет война украинцев, душа у нас остается одна на всех, независимо от того, где мы живем: в Киеве, Мариуполе, Бердянске или Львове. И артисты, которые поддерживают движение сопротивления, помогают сохранить это единство и не разделять нас еще больше.

— Будем вместе до победы.