Война в Украине: как воспитывать детей и почему полезно материться — откровенный разговор со специалистом

Четвертый год полномасштабной войны на Украине стал испытанием для каждого, но особенно для родителей. Им приходится защищать детей не только физически, но и психологически, ища ответы на самые сложные вопросы. Как говорить с детьми о войне? Почему важно не скрывать правду и как сохранить психическое равновесие в условиях постоянного стресса?

ТСН.ua поговорил с Петром Черноморцем, кандидатом биологических наук, соучредителем «Змінотворців» и экспертом по ментальному здоровью, образованию и системному мышлению. В откровенном разговоре он рассказал, как воспитывать новое поколение, почему некоторые вещи нужно просто оплакать и где искать силы для эффективной деятельности.

Дети и правда о войне

— Война в Украине идет уже четвертый год. Как воспитывать детей в таких условиях, что им нужно говорить, как объяснять происходящее на фоне обстрелов, трагедий и смертей?

— Я считаю, что люди в любом возрасте максимально должны знать правду о том, как все происходит. Надо, чтобы дети так или иначе поняли, что и как происходит — что такое смерть, что такое враг, что значит защита и почему она важна.

Другое дело — сложность этой правды, глубина понимания, какие потребности и какие эмоции эта правда может задеть в человеке, и готов ли он в этот момент это отработать.

Станут ли наши дети жестокими из-за войны

— Некоторые ученые волнуются о будущем современных детей, мол, через войну они могут вырасти слишком злыми, бездушными и даже жестокими. Следует ли нам этого бояться и нужно ли с детьми говорить на эту тему?

— Люди становятся злыми или добрыми по очень сложному механизму. Первое, что нужно различить сразу, это то, как у человека работают моральные потребности. Если с моральными потребностями все плохо, то тогда здесь вопрос не в войне, а вопрос в том, что так генетически или от рождения почему-то сложилось у конкретного человека, что у него моральные нужды не работают так, как должны работать или так, как работают у большинства.

И с этим человеком, скорее всего, никогда не получится взаимодействовать по-человечески. С ним всегда нужно быть настороже, всегда быть сильным. Речь об антисоциальном расстройстве личности, или в других терминах психопатии, нарциссизме и в целом темном тетраде. Это не вопрос воспитания, этот человек всегда будет опасен для других людей, для любой группы и для социума, в котором находится.

Другое дело — это все другие люди и их моральные потребности. Это, по разным оценкам, 97-99% людей. Эти люди могут становиться злыми из-за личного травматичного опыта, на который накладываются, возможно, еще какие-то дополнительные нарративы.

То есть выходит, если человек растет в поддерживающей семье, если его ценят и любят, если ему предлагают в конфликтных ситуациях какие-то адекватные решения, то злым он не станет.

В принципе, по умолчанию почти любой человек хочет, чтобы все было «по-хорошему». Даже если мы возьмем людей в тюрьме, то окажется, что подавляющее большинство из них хотят именно «по-хорошему», но они или не знают как сделать нормально и делают шопопало, или имеют моральную дилемму, которую решают неморально и потом страдают, или у них есть травматический опыт, из-за которого в определенных ситуациях у них просто сносит крышу и тогда они действуют неадекватно.

С этой точки зрения, война в том виде, как она есть для большинства украинцев, не будет фактором для того, чтобы украинцы становились злыми и плохими. Это либо какие-то врожденные предпосылки, либо человек пережил что-то действительно очень и очень серьезное.

Если мы говорим о людях, вышедших из оккупации или плена, то там эти трудности возможны, но это не о том, что люди плохие, а о том, что у них больше травматического опыта и это означает, что в каких-то социальных ситуациях они могут действовать условно неадекватно.

О нравственных дилеммах и воспитании

— Нужно ли детей сейчас поучать не быть злыми, бездушными, жестокими?

— Я считаю, что поучать детей нет смысла. Это немного сложнее штука. Базовая логика взаимодействия на самом деле с нравственными потребностями: когда происходит ситуация нравственной дилеммы, человек оказывается в острой боли. Он на растяжке, где ему и так и так плохо. Если ты делаешь что-то одно, тебе плохо от этого, потому что ты идешь против своих моральных потребностей — делаешь больно другому человеку, обманываешь, хитришь и т.д. А если ты делаешь как-то иначе, то получается, что ты не получаешь того, что ты хотел.

Когда мы говорим о наставлениях, то обычно это о чем? Это о том, что нам пофиг на то, в какой дилемме ребенок оказался, мы просто наваливаем ему свое понимание того, что плохо, а что хорошо.

Адекватный подход выглядит так: мы спрашиваем ребенка: а почему? что ты хотел достичь этим действием, почему тебе так важно было его сделать? И видим, что там обычно есть какие-то другие потребности.

То есть ребенок хотел защититься, хотел получить что-то, чего ему не хватает, потому что ему было важно выглядеть классным или крутым. У него были какие-то важные потребности, спровоцировавшие его действовать определенным образом. И пока он не найдет хорошее решение для того, чтобы удовлетворить эти потребности, он так или иначе будет регулярно оказываться в этой нравственной ловушке и снова и снова действовать безнравственно и соответственно его снова и снова в какие-то моменты будут наказывать или осуждать.

Ребенку нужно не наставление, а систематический и очень тщательный анализ того, в чем суть каждой конкретной нравственной дилеммы с поиском лучших решений, лучших выходов из этих нравственных дилемм.

Лучшее решение не может звучать так: «вот так надо делать», а «вот так а-та-та делать не надо», или еще хуже «мне пофиг чего ты хотел». Нет. Хорошее решение — это решение, позволяющее выйти из дилеммы и удовлетворить обе потребности, которые по этой дилемме выглядели как взаимно-альтернативные.

По большому счету, у нас сейчас большинство взрослых так не умеют делать. Поэтому здесь даже вопрос не о детях, а о том, чтобы взрослые, взаимодействующие с детьми, прежде всего, учителя и другие педагоги, а также родители научились хотя бы для себя эти моральные дилеммы решать, и тогда они как-то смогут помочь детям.

Адаптация подростков к новой реальности

— Реальность родителей была одной, а реальность, в которой живут их дети, совсем другая. Как подростку ужиться в этой современной реальности? Является ли это по вашему мнению проблемой?

— Нет готовых универсальных решений — жизнь слишком сложна. Это постоянная индивидуальная работа по тестированию мира и поиску лучших решений. Мы в детстве занимались этим, возможно, не очень осознанно, и этим занимаются сейчас дети и подростки, где-то осознанно, а где-то меньше. Так в принципе построена жизнь. А готового решения к тому, что сейчас делать подросткам, нет. Тестировать мир и находить правильные решения.

Пожалуй, для того чтобы находить лучшие решения, было бы классно находить достаточно умеренных и сложных взрослых, которые могут предложить разные хорошие варианты этих решений. Собственно, мы создали «Змінотворців» для того, чтобы подростки получили контакт с другими взрослыми, с которыми они, возможно, никогда бы не пересекались, а здесь общаются и находят от них варианты ответов на вопросы.

Мотивация и борьба со стрессом

— Как во время войны человеку не потерять мотивацию и где его искать? Что в условиях войны может стать источником эффективной деятельности?

— Я считаю, что большинство ситуаций, когда человек говорит, что у него нет мотивации, на самом деле не о мотивации. Первый уровень — это усталость, стресс и болезни. Это первое, на что следует обращать внимание. Если человеку не хватает мотивации — смотрим: «достаточно ли я отдыхаю?», и организовать себе больше отдыха. А что у меня со стрессом? И посмотреть, как можно помочь.

Вот, например, я вдруг осознал, что у меня заметная часть стресса из-за того, что я много за рулем и пытаюсь добраться на место как можно быстрее. Когда я это осознал, то начал ездить медленнее, больше времени тратить на дорогу, и вместо 5 часов, добираюсь за 6. Да, на дорогу уходит больше времени, но я меньше истощаюсь за рулем — имею меньше стресса и соответственно чувствую себя лучше.

То есть со стрессом нам нужно что-то делать. Особенно сейчас во время войны. У нас часто люди, жалуясь, говорят: «А у нас война и ничего нельзя сделать». Нет, блин, разбери свои стрессы на конкретные блоки! После этого окажется, что связанные с войной далеко не все — может, половина, а то и меньше. Во-вторых, даже те, что связаны с войной, далеко не все неподконтрольны.

К примеру, новости можно не читать.

В каких-либо ситуациях можно отключать сигналы воздушной тревоги. Особенно если ты куда-то поехал на природу. Люди там продолжают оставлять эти сигналы — психируют на отдыхе. Зачем? Ты всё равно в лесу, ты все равно с этим ничего не будешь делать. Возьми и отключи на это время сигнал «воздушная тревога». Включишь, когда вернешься в город.

То есть есть куча разных вещей, благодаря которым можно уменьшить влияние стресса. Как я сделал во время поездок за рулем.

По каждой из причин стресса следует работать отдельно. Да, ты не уберешь все, возможно, самую болезненную часть стресса не уберешь, но можно устранить менее важную и вдруг тебе от этого станет лучше.

Итак, если человек думает, что ему не хватает мотивации, то первое, что он должен сделать — это отдых, второе — проанализировать все, что его стрессует, и то, что можно, — убрать. Третье — сделать полноценный медицинский чек-ап, потому что у многих людей мотивация — это вопросы здоровья. Есть какое-то хроническое воспаление, пролечили его — хлоп — появилась мотивация и нормальное эмоциональное состояние. Или осознали, что в последнее время питаетесь чем попало, а начали есть лучшую еду — хлоп, и уже нормальное состояние. Или человек осознал, что вообще не двигается, начал гулять каждый день — хлоп, и уже появилась мотивация.

Это первое, с чем нужно начинать работать. Если нет мотивации, то прежде всего отрабатывайте усталость, стресс и физическое здоровье. Это база.

О стрессоустойчивости, безразличии и «терапии криком»

— Сейчас многим не хватает стрессоустойчивости. Откуда ее брать и можно ли этому научиться, например, включая безразличие?

— Безразличие имеет слишком сложный нейробиологический механизм и его очень сложно объяснить, не рисуя схему. Общая идея такова: в некоторых случаях безразличие — это окей, но в большинстве случаев — это не самое лучшее решение.

Если мы говорим о стрессоустойчивости, то возвращаемся к мотивации — физическое здоровье и достаточный отдых — это очень важная часть.

В работе со стрессом, я прежде всего обращаю внимание на то, что нам нужна не стрессоустойчивость, а для начала убрать те триггеры стресса, которые можно убрать. Если убрать все триггеры стресса, на которые мы можем влиять, тогда может случиться, что у нас уже будет достаточно ресурсов, чтобы бороться с теми триггерами стресса, которые мы убрать не можем.

И еще один мощный механизм — это кричать и материться. Только не на других людей, а просто. Если возникает любая ситуация, вызывающая стресс, находим место, где это никого не тронет, — и там кричим и материмся, бросаемся вещами и что-то ломаем. Или рвём старые записные книжки или скручиваем пластиковые бутылки — помогает в стрессовом состоянии.

Такие активные физические действия не должны продолжаться более 5-8 минут. То есть прокричались, проматерились, что-то сломали, разорвали или бросили, а потом выдохнули, успокоились и пошли заниматься делами.

О требованиях и сопротивлении

— Читал ваше мнение, если от человека чего-то требуют, то он вместо увеличения мотивации или стараний, напротив, включает категорическое сопротивление. Почему это происходит?

– Это просто такой психический процесс. Мы его не очень понимаем, но если присмотреться, то тоже самое делают котики, собачки и куча других животных. Этот психический процесс, равно как и все остальные процессы, не является чем-то абсолютным. Где-то так, как мы говорили о моральной или любой дилемме разных потребностей. Так же и здесь — это просто еще один психический процесс.

Выходит так, что как только начинает звучать требование, сразу возникает один из психических процессов — сопротивление. Если с противоположной стороны находится, например, большой страх не выполнить это требование, понимание, что это требование справедливо, осознание, что мне важно сохранить отношения, ты злишься, но выполняешь это требование.

А если с противоположной стороны нет ничего, то есть есть требование и человек, который это требование выдвигает, — «хрен с горы», или ты не веришь, что требование справедливо и не хочешь его выполнять, то это дополнительное сопротивление требованиям окончательно перекрывает тебе действие. То есть это дополнительный психический процесс, который почему-то есть у человека и, по крайней мере, у некоторых млекопитающих.

Как принять, что «как раньше» уже не будет

— Часто слышу от людей фразу: «Хочу, чтобы все было как раньше, до войны». А будет ли так? И как такому человеку перенастроиться?

— Не будет. Это объективная действительность. Что с этим можно поделать? Первая компонента сугубо рациональная — надо снова и снова себе напоминать: так, как было, не будет и останавливать себя от поиска фантазий, что это возможно. Ибо пока мы будем оставаться в фантазиях, что может быть как-то иначе, смирение обычно не приходит. Такие фантазии нужно обрубать.

Вторая компонента — если переживание очень сильное, то обычно смирение не приходит, пока мы его не прогоревали. Поэтому нужно плакать. Или горевать как-то еще, как человеку хочется в этот момент. Это придется сделать для того, чтобы смириться.

Третья компонента — стоит разобраться, а что именно там такого было, что я бы хотел вернуть. Не из серии, вернуть «как было когда-то», а именно какие конкретно эмоции у меня были раньше, которых сейчас не хватает. Какие конкретные потребности были удовлетворены ранее, которые сейчас не удовлетворяются. И с каждой эмоцией и конкретной потребностью следует работать отдельно.

Например, раньше было ощущение свежести восприятия мира. Почему этого ощущения нет сейчас? Отчасти, потому что не отгоревали те потери, которые уже произошли. Когда отгорюешь потери, то свежесть восприятия мира может вернуться. Отчасти, потому что есть постоянное давление каких-либо стрессовых факторов здесь и сейчас. Значит работаем со стрессом. Также, чтобы чувствовать свежесть жизни, нужно достаточно отдыхать, потому что если ты устал, то у тебя нет силы радоваться. Также свежести мешает фокус внимания на том, что все плохо: мы разучились видеть хорошее. Значит, надо учиться видеть хорошее.

Нам нужно разделить то, что мы хотим, на конкретные отдельные элементы — на эмоции и потребности и под каждую искать свой комплект решений.

Раздражение — причина или повод

— Последние почти четыре года украинцев раздражают: Путин, война, ТЦК, а еще необдуманные действия властей. Не слишком ли много раздражений падает нам на голову и как в этом выживать?

— Во-первых, возвращаемся к конкретным потребностям — разные факторы влияют на разные потребности. Во-вторых, значительная часть раздражения, скорее всего, это не причина, а повод. То есть основное раздражение в том, что люди чувствуют себя остро незащищенными и просто начинают искать, на что злиться, на что беситься из-за того, что они не защищены. Здесь есть смысл работать с потребностью в защищенности, для каждого по-своему. И опять же разбирать по нуждам.

О работе с военными

— Вы работаете с группой командиров и офицеров-психологов. А какие темы разбираете? Можете назвать основные направления?

— Мы говорим о мотивации, об эмоциональном состоянии военных, частично о физическом состоянии в той части, где я могу об этом говорить. В принципе, все те же темы, просто с фокусом на те условия, в которых находятся военные и на те возможности, которые есть у командиров для влияния на этот фактор.

Значительная часть проблем военных связана с тем, что командиры просто не учитывают механизмы тела и механизмы работы психики. Но когда они начинают это учитывать, эффективность работы подразделений чрезвычайно растет. Просто здесь выходит, что работать надо не на «эффективность любой ценой», а над психическим и физическим здоровьем личного состава, из которых потом и рождается мотивация и эффективность. То есть фокус внимания должен быть несколько иным.

Об изменениях и возврате к нормальности

— Многие украинцы кардинально изменились с начала войны. Кто-то потерял интерес к социальным сетям, кто-то к общению, а ктото получил отвращение ко всему русскому. Как вы думаете, смогут ли люди вернуться к нормальной жизни, или из-за войны она уже окончательно потеряна?

— Прежняя жизнь точно не вернется, она будет иной. Но ее можно построить лучше. Психическая стабильность прежде всего является первым фундаментом, который нужно обязательно построить опираясь на: отдых, работу с физическим здоровьем, борьбу со стрессом. С этого нужно начинать.

Например, если ты в плохом физическом и эмоциональном состоянии, то имеешь высокий уровень тревоги. Слышишь какой-то триггер, и ты сразу взрываешься, когда его слышишь. Потому что ты чувствуешь себя катастрофически незащищенным по отношению к этому триггеру. Если ты в нормальном психоэмоциональном состоянии, и слышишь триггер, ты понимаешь, что это потенциально плохо или опасно, но ты уже способен проанализировать: а откуда оно берется?

Что касается триггеров от русского языка, то здесь просто нужно осознать, что человек, говорящий на русском, он травмирован. Он может и хотел бы перейти на украинский, но у него есть огромный набор внутренних фрустраций, из-за которых на это действие у него почему-то нет ресурса. Тогда ты с таким человеком начинаешь поступать иначе.

Я общаюсь с такими людьми на украинском языке, но ничего не требую. Этим даю им чувство, что они приняты, что с ними все в порядке. Со мной подавляющее большинство русскоговорящих людей переходят на украинский сразу или со временем. Они чувствуют, что рядом со мной достаточно безопасно, и им хочется быть со мной в одном эмоциональном и культурном поле.

Если человек с детства русскоговорящий, то для него русский язык — зона личной эмоциональной безопасности. Когда ему опасно, он убегает в то, что для него когда-то было безопасно в детстве. И для того, чтобы он перешел на украинский язык, ему нужно почувствовать, что украинский лучше того, что было в детстве, что он безопаснее.

Выходит, если я хочу, чтобы рядом со мной люди переходили на украинский язык, я должен для них создать обстоятельства, в которых они чувствуют, что говорить по-украински — это спокойнее, комфортнее и ласковее, чем говорить по-русски. Они будут убегать ко мне в украинский язык от стрессов, которые создает Россия и русский язык.

Итак, чтобы все это сделать, если у меня нет ресурса, я бы не смог. Если я устал или фрустрирован, то меня тоже все начинает триггерить.

То же с сотрудниками ТЦК. Мы понимаем, что это военные. Большинство из них, это люди, которые на самом деле воевали, получили ранения. Они сделали для защиты страны больше, чем ты лично. Они не могут демобилизоваться, и лучшее, что они могут делать сейчас, — искать других людей, которые будут защищать Украину.

Если ты в ресурсе, ты начинаешь более адекватно воспринимать все, что происходит вокруг тебя, и будешь другим людям давать дольку своей силы. А когда ты не в ресурсе, ты будешь на всех бросаться или от всех убегать.

Во время войны о счастье не говорят

— Наверное, сейчас в Украине не найдется человека, который сможет назвать себя счастливым. Как вы думаете, что людям нужно, чтобы таким себя чувствовать?

— У нас общественно запрещено чувствовать себя счастливым. Это самая первая и самая главная частица этой темы. Мне кажется, это слишком рискованная тема для публичного обсуждения, в тот момент, когда значительная часть людей рискует собственной жизнью на фронте.

Во время войны говорить о счастье, наверное, не стоит. Но надо говорить о собственном ресурсе, о заботе о себе с пониманием, что ты часть этого ресурса будешь отдавать другим — это мне звучит нормально, а «живу свою лучшую жизнь», ну для меня этот нарратив сейчас кажется, мягко говоря, проблемным.

С другой стороны, это важно, потому что у нас в обществе действительно есть эта растяжка — кто-то на фронте, а кто-то пытается убежать от стрессов, которые сейчас есть, в упомянутый режим сопротивления. Типа «идите вы все в жопу», а я буду жить свою лучшую жизнь. Но мне кажется, что это не очень хорошее движение как с точки зрения общественного единства, так и с точки зрения долгосрочной политической перспективы. Потому что неизвестно, насколько безопасеным будет мир через 5-10 лет.

Сейчас такая общая политическая ситуация в мире, что, возможно, Украина скоро будет едва ли не самым безопасным местом в мире, если ее получится отстоять. Более жестким может быть противостояние в южно-азиатском регионе, а в целом всюду сейчас может «взорваться», по всей планете.

Поэтому стратегия: я убегу отсюда, чтобы жить свою лучшую жизнь где-то в другом месте, она проблемна не только с патриотической точки зрения и ощущения своей идентичности, она проблемна даже с точки зрения эгоистической рациональности конкретного человека, потому что не факт, что скоро в мире останутся места, куда можно будет убежать. И стратегически лучше отстаивать свою страну, безопасность в которой можно будет в достаточной степени построить.

Какой праздник 14 сентября 2025 года / © ТСН Марк Рютт. / © Associated Press Ким Чен Ин с дочерью / © Associated Press В Одессе стоимость жилья выросла / © Pixabay