Через пашню

От редакции: Имена изменены. Реальная история рассказана непривычно, потому что всю боль, все чувства, и свет, и тьму автор пропустила через себя. Как старая яблоня из ее рассказа — и солнце, и ливни, и человеческие судьбы…

Баба Катерина умирала долго. Внезапно слегла в конце апреля и больше уже почти не вставала. Жила она аж на краю села, поэтому соседи не сразу и заметили, что она куда-то пропала. В набат забила продавщица из магазина, потому что к ней Катерина заглядывала каждые два-три дня. Поэтому когда почти неделю ее не было, сообщили об этом в сельраду и фельдшеру Оле, на всякий случай.

Нашлась Катерина просто в своей кровати. Вроде бы и дышала, и говорила, и узнавала, но встать не могла. Скорая помощь, вызванная из района, особо не помогла, инсульт-инфаркт у Катерины не диагностировали, а от более тщательного обследования в больнице она отказалась.

— Дайте мне умереть, — тихо сказала и отвернулась к стене.

— И что же вы такое говорите, теть Катя? — возмутилась фельдшер. — Нельзя так. Врач назначил лечение, попьете таблеточки, поколем укольчики, еще поживете.

— И зачем такая жизнь, — вздохнула баба. И чтобы ни говорила, как ни уговаривала ее Оля, замолчала, и в тот день больше ни слова от нее не слышали.

«Скорая» уехала, а фельдшер еще немного покрутилась вокруг нее и ушла.

***

Катерина осталась в доме сама, как привыкла. Тихо. Только две надоедливые мухи жужжат и жужжат под потолком. А кровать Катерины стоит возле самого окна. А за окном яблоня цветет. Папировка. Древняя, как и Катерина. Ствол искорежен, два дупла на месте обрезанных когда-то ветвей. Но где-то там держится яблоневая душа и цветет пышным цветом. И удивительно это Катерине, и грустно, и радостно одновременно. Она смотрит на розовую метель сквозь старое окно, через белую тюль, жмурится от света. А солнце забавляется в яблоневом цвету мерцающими светотенями, плетет кружево из лучей на клетчатом одеяле, и умирать Катерине уже будто бы и не хочется. Хочется встать и пойти. На улицу. По воду. Вдохнуть яблоневое благоухание полной грудью, зачерпнуть пригоршню ледяной колодезной воды из ведра и омыть горячее лицо. И почувствовать каждую каплю, почувствовать пьянящий весенний воздух, почувствовать жизнь…

***

— Ну, вот зачем вы вставали, — жаловалась фельдшер.

Катерина лежала у ступенек возле дверей, расхристанная, словно раненная птица, которая пыталась взлететь, но не хватило сил. Она беспомощно смотрела перед собой, двигала непослушными руками-крыльями, но ничего не получалось. Чудом не ударилась головой.

Катерину поднимали вместе. На помощь Оле пришли соседки, живущие рядом. Поэтому уже через несколько минут Катерина в чистом белье на свежих простынях лежала в своей кровати.

— А сыновьям звонили? — спрашивали соседки друг у друга.

— Звонили, не дозвонились. Старший — в России, нет связи. Младший воюет, тоже не отвечает.

Они говорили шепотом, но Катерина слышала. Она изо всех сил пыталась не проявить себя. Но давняя боль так сжала измученную душу, что все же вздохнула. Женщины притихли, смущенно переглянулись. А через мгновение, словно ничего не произошло, решали, кто на следующий день принесет из магазина продукты, а кто придет Катерину кормить-поить.

***

Сыновья… Катерина поздно вышла замуж — после тридцати. Высокая, статная, коса длинная, глаза карие... Как глянет, у мужиков мурашки по телу — красивая. Боялись к ней подступиться. Но все же нашелся смельчак. Приехал в село учительствовать такой себе Николай Васильевич. Не то чтобы красавец, не то чтобы звезды с неба предлагал, но через несколько месяцев уже все село гудело, что скоро у Катерины с Николаем свадьба. Так и случилось. Кто-то удивлялся, кто-то радовался за молодоженов, а они себе свое знали. Через год родился у супругов сын Андрей, а через два — Роман. И вроде бы в одной колыбели их баюкали, вроде в одном дворе они играли, одинаковый борщ ели, но выросли разными. После армии Андрей поехал в России поступать в университет, потому что имел дар к механике и точным наукам, а Роман продолжил службу и понемногу своими силами изучал историю. Катерина радовалась успехам детей, млела от радости, когда появились невестки и внуки. Хотя и видела, что теплых отношений между братьями нет, но и грызни, как в некоторых семьях, тоже не было…

***

День летел за днем. Катерина лежала. Яблоня под окном отцвела. За огородом в долине созревала земляника. Она любила эту пору. Любила ходить в долину за зельем к чаю. Рвала ароматные мелкие землянички не по одной, а кистями, вязала в пучки и сушила на чердаке. Там развешивала и букеты пьянящей полевой мяты. А позднее еще романок, дикую морковь, цикорий, живокость… Благоухание наполняло весь дом…

Господи, подумалось Катерине, это же не жизнь была, а рай… Женщина вдохнула полной грудью, но вместо мяты и романка почувствовала только искусственный запах моющего средства, которым соседки мыли пол в ее комнате… Вздохнула. Где тот рай…

***

— Ну что там баба? — спрашивали фельдшера тетки в магазине.

— Жива, — отвечала Оля, и было видно, что бабкина жизнь уже ей в тягость. Потому что попробуй походи к Катерине изо дня в день. А родня так и не откликается. Выяснили только, что старший сын работает на оборонном заводе где-то в Московской области, будто бы в Дубне, а младший так же воюет на востоке Украины. Ни тот, ни другой на связь не выходят.

— Не приведи Господь до такого дожить. И муж умер, и дети вроде бы есть, а вроде бы и нет... — вздыхали тетки в магазине.

— Роман идейный, как и его отец. Катерина говорила, ссорились все время с Андреем по телефону. А с двадцать второго вообще общаться перестали.

— Я слышала, Роман даже матери не позволял с российскими родственниками общаться. Но она же мать, обеих сыновей любит. Жила между ними, словно меж двух огней. Все равно звонила в Россию.

— И Андрей давно трубку не брал, она невестке звонила.

— Ага. А как Роман узнал, что мать туда звонит, тоже с ней перестал разговаривать. Так и живут уже года три…

— А тот Роман, говорят, после ранения и контузии немного тойво, с головой проблемы. В лица трупов российских заглядывает.

— О Господи…

— Жутко. Говорят, ни один труп не обходит.

— Упаси Бог…

— Да и не говорите, бедная Катерина.

***

А Катерина шла по пашне. И такое это поле длинное. А она идет и идет. Ноги увязают в тяжелой почве, она спотыкается, падает, встает и снова идет. Потому что нужно до заката солнца дойти до края, а где этот край?

Катерина вглядывается вдаль. Солнце слепит глаза. А она идет, не останавливается. Вот слева послышался ей голос Андрея.

Господи, Андрейка, откуда ты здесь? Иди же ко мне, мое дитя.

Катерина тянет руки к сыну, идет на голос, чтобы быстрее увидеть. Когда вдруг с другой стороны слышатся ей шаги. Словно кто-то на ногу припадает. Так это же Ромчик ее, прихрамывает после ранения. Дышит тяжело.

Подожди, Ромчик, родненький, я помогу тебе. Уже иду, сыночек, иду.

Бросилась вправо. Не идет, бежит. Тяжело, плохо, ноги путаются в комьях земли. Дышать нет сил. Бежит к своей израненой кровинушке. Когда слева Андрей вновь голос подал, тихо так кричит: «Мама-а-а-а!».

А Господи, и к тебе бегу, Андрюшенька. Бегу, мой мальчик…

Но пашня вяжет ноги, туманит сознание, что-то тяжелое не дает вдохнуть глоток влажного воздуха, который становится густым, словно кисель. Катерина рвется из стороны в сторону. Ей давит в груди. Но из всех сил она зовет Андрея. Потом Романа. Снова Андрея.

Ну хоть кто-то, отзовитесь, дети-и-и!

Как вдруг пошел дождь. Струи воды хлестали по морщинистому лицу Катерины, стекали по щекам, подбородку, на грудь… Из холодных становились жгучими, до самого сердца. Катерина раскинула руки и завопила на весь мир, словно раненная птица. А дождь падал и падал. Она глотала соленые потеки и беспомощно смотрела вокруг — вдруг сыновья дадут о себе знать. Но был слышен только ливень.

***

— Тетя Катя, вы плакали? У вас мокрые глаза, — Оля готовила шприц для инъекции и развлекала бабу болтовней. — Все будет хорошо, вот увидите. Все будет хорошо.

Катерина грустно улыбнулась:

— Будет, — она хотела подвигаться, но тело не слушалось, словно увязло среди вспаханной земли, ноги болели, в груди пекло, во рту солено. Так это сон был или не сон?.. Впрочем, какая уже разница…

***

Яблоня за окном вязала плоды. Катерина любила ранние папировки. Лучше всего те, что сами падали и немного трескались сбоку. Там, где трещинка, кисловатый яблочный сок странным образом становился сладким, словно мед, а мякоть делалась сахаристой и ароматной. Она всегда откусывала сначала именно там. И наслаждалась.

Яблоня всегда родила много, так, что трава под деревом была устлана плодами. В жару сок на битых яблоках быстро начинал бродить, поэтому под папировкой стоял крепкий пьянящий дух. Было когда-то, дали таких улежалых на жаре папировок свиньям, так они заснули хмельным сном, еле проснулись. Яблоки сушили, из них варили варенье, давили сок. А Катерина пекла из них первые яблочные пироги на пресном тесте. Вот было объедение… Этим летом тоже бы испекла…

***

— Оля, детка, пособирай яблоки, — Катерина говорила негромко, но четко. Оля от неожиданности чуть не упустила шприц.

— Конечно, пособираю, тетя Катю. Спасибо.

По лицу Катерины пробежала улыбка, словно на душе ей стало хорошо-хорошо.

— Я знаю, вы пирожки с папировками пекли хорошие. Дадите рецепт?

Оля еще что-то говорила, но Катерина не отвечала. Закрыла глаза. Дышала глубоко, спокойно. Уснула.

***

Она снова шла по пашне. Утомленное солнце, словно перезрелое яблоко, стояло почти на небосклоне. Идти было удивительно легко. И Катерина шла. И шла. И шла…

***

В тот вечер сорвался ветер, надвинулись тучи и внезапно похолодало. А когда задождило, Катерина отошла. Ее похоронили тихо, за счет сельрады. Соседки снарядили, отбыли все как следует. Тетки в магазине обсасывали уже другие местные новости. Село жило своей жизнью.

***

Роман приехал на родину через несколько месяцев. Пустой дом, материнская могила, разнотравье на обочине дороги, простиравшейся от кладбища до церкви, магазин, сельрада, медпункт. Оля рассказала ему о последних материнских днях, о том, как его искали, как звонили Андрею в Россию. Роман много курил. Красные глаза показывали усталость. Когда обо всем переговорили, она все же не удержалась:

— Слушай, ходят слухи, что ты мертвым россиянам в морды заглядываешь. Ну, это же не может быть правдой. Ты же нормальный, я же тебя знаю.

— Это — правда, — Роман грустно улыбнулся.

Оля открыла рот от неожиданности.

— Просто… вдруг один из них Андрей…

— У него, наверное, бронь. Он на военном заводе работает. Ракеты делает.

У Романа на щеках заходили желваки:

— Хорошо, что мать этого не знала.

— Хорошо, — согласилась Оля. — Ты того, будешь яблоки собирать? Те, что в вашем саду, папировки.

— И куда я их дену? — развел руками Роман. — Завтра еду.

— Ну, так я соберу. Мать твоя просила.

***

Перед дорогой Роману не спалось. Думалось о матери, о войне, о доме, который остался сиротой, о старой яблоне… Ближе к утру он все же провалился в тяжелый липкий сон.

Пашня. Солнце слепит глаза. Ноги в берцах увязают в тяжелой почве. А впереди идет женщина, раскинув руки, словно крылья. Идет, не оборачивается.