Стефанчук трансформирует Гражданский кодекс в «супермаркет правовых возможностей». Будет ли дефицит свободы слова?

Спикер парламента Руслан Стефанчук зарегистрировал законопроекты, которые предлагают масштабные изменения в Гражданский кодекс (№14056 и 14057). Инициативу подписали почти 190 народных депутатов. Глава Верховной Рады во время сбора подписей убеждал коллег, что это «десоветизация кодекса» — шаг навстречу европейским стандартам. И на разных мероприятиях, в частности в Верховном суде, коммуницировал эти изменения в законодательство как «супермаркет правовых возможностей».

Однако после регистрации законодательной инициативы разгорелся  скандал. Медиасообщество заметило, что предложенные нормы могут содержать риск для свободы слова и работы СМИ. Глава комитета по вопросам свободы слова Ярослав Юрчишин («Голос») сразу же отозвал свою подпись, пояснив, что ошибся и подписал документ без выводов медиаюристов. Нардеп призвал обсудить законодательные изменения с медиаюристами. Стефанчук пообещал подключить к дискуссии гражданское общество и экспертов и провел встречу с медиаюристами, на которой обсудили законодательные изменения.

Спикер убеждает, что преследовал цель осовременить устаревшие нормы, адаптировав их к вызовам цифровой эпохи, и обеспечить более гибкую и эффективную защиту гражданских прав. Соавторы отмечают, что такие изменения в законодательство — это часть обязательств Украины на пути в ЕС. Однако, как часто бывает, дьявол кроется в деталях. Общественная инициатива «Голка» проанализировала положения, которые стали объектом острейшей критики.

Реакция медиасообщества и анализ ключевых угроз

Одна из редакций, критически и оперативно отреагировавшая на предложения законопроекта №14057, — Bihus.Info. Здесь журналисты заявили, что он усиливает юридическую ответственность за критические публикации и может поставить под риск само существования журналистских расследований.

«В проекте предлагают автоматически признавать недостоверной информацию, если она не закреплена в судебном приговоре, а еще разрешить наказывать не только за недостоверные факты, но и просто за субъективное мнение. Предлагают даже разрешить требовать компенсацию за критику, если фигуранту не понравился тон публикаций».

В Институте массовой информации также считают, что законопроект несет риск цензуры и содержит чрезмерно жесткие требования к медиа.

Там заметили, что законопроект расширяет возможность «предварительной цензуры», то есть запрещает публикацию еще до ее выхода в свет, что нарушает статью 10 Европейской Конвенции по правам человека, поскольку как реакцию на «нарушение личных прав» предлагается блокировать доступ к материалу (например, блокировать страницу онлайн-медиа).

Это может привести к чрезмерному давлению на медиа с целью удалить контент, а также к росту самоцензуры и злоупотреблений судебными процессами со стороны должностных лиц или корпораций.

«Такие требования должны содержать гарантии пропорциональности, быть узкотаргетироваными, и это должно быть крайней мерой, приоритет должен предоставляться более демократическим альтернативам — мерам досудебного урегулирования», — считает юрист Института массовой информации Владимир Зеленчук.

Еще один очень проблемный момент законопроекта, по оценкам Института массовой информации, — расширение прав на опровержение и ответ в медиа.

То есть любое упоминание в медиа о лице означает, что это лицо имеет право ответить, если, по его мнению, в публикации нарушены его личные права. Вместе с тем это лицо могут даже не назвать прямо — достаточно, «чтобы из информации можно было установить конкретное лицо или чтобы оно включалось в круг лиц, которых касается информация». Право на ответ предлагается независимо от вины распространителя и даже независимо от достоверности информации, которая задела личное право.

«Это несомненно уничтожит редакционный контроль, профессиональные стандарты журналистики и превратит медиа просто в подставку для микрофона, которые будут обязаны предоставить эфир кому угодно, кого упомянули даже вкратце и косвенно, но кто посчитает, что упоминание в медиа нарушает его или ее личные права. И этот кто угодно получит возможность навязывать свою версию событий даже относительно достоверного материала. Это несет огромные угрозы для свободы слова и журналистики как профессии в целом», — считает директор Института массовой информации Оксана Романюк.

Правозащитница Валентина Теличенко отмечает: «Складывается впечатление, что авторы старались защитить чиновников от общества, сделав практически незаконным любое критическое освещение их жизни и деятельности».

Основной автор законопроекта Руслан Стефанчук в ответ на критику заверил, что законопроект не предполагает возлагать на медиа новые обязанности или дополнительную ответственность по сравнению с действующим законодательством, и приводит свои аргументы. Также спикер парламента заметил: «Этот законопроект не о медиа. Он о расширении личных прав каждого человека».

После волны критики законопроекта со стороны медийного сообщества спикер парламента опубликовал пространное сообщение с уверениями, что угрозы для свободы слова воображаемые. И, позиционируя свой ответ не как эмоции, а аргументы, он попробовал опровергнуть ключевые предостережения экспертов.

Главный тезис спикера — «этот законопроект не о медиа, он о расширении личных прав каждого человека». И хотя предложенные нормы касаются всех физических лиц, их практическое влияние будет ощутимее всего именно в работе журналистов, расследователей и общественных активистов, ведь именно они — инструмент общественного контроля над властью.

Что же на самом деле предлагают законотворцы?

Тезис Стефанчука № 1: «Суды не смогут запрещать распространение информации до ее публикации... соответствующая статья существует в Гражданском кодексе уже 23 года».

Это действительно так, такая норма была и есть в кодексе. Но, во-первых, ее применение всегда было предметом дискуссий и критики. Например, именно по этой норме когда-то Медведчук подавал в суд на журналиста Вахтанга Кипиани и требовал запретить печатать и распространять его книгу «Справа Василя Стуса». И даже выиграл в первой инстанции. Дело тогда получило широкий общественный резонанс, и уже апелляционный суд встал на сторону Кипиани и отменил все запреты.

А, во-вторых, статья в действующей редакции касается только газет, книг, кинофильмов, теле- и радиопередач. И это неудивительно, если вспомнить год принятия кодекса.

Новая редакция прямо и подробно прописывает современные каналы распространения информации: веб-сайты, страницы в социальных сетях, каналы мессенджеров.

То есть теперь суды смогут блокировать доступ к информации, которая кому-то не нравится. И неизвестно, как в ситуации с делами, которые не будут вызывать такого интереса со стороны общества, сработает судебная власть.

Тезис № 2: «Опровержение — это не ответственность, а способ защиты... новых обязанностей для медиа здесь нет».

Новые законодательные инициативы относительно статьи 277 Гражданского кодекса об опровержении недостоверной информации большей частью действительно дублируют наработки судебной практики, в частности постановление Пленума Верховного суда 2009 года.

Также в законопроекте отмечается, что особенности опровержения недостоверной информации устанавливаются законом, отсылая к статье 43 Закона Украины «О медиа», которая среди прочего предусматривает случаи, когда субъект в сфере медиа имеет право отказать в распространении опровержения или ответа. Не совсем понятна необходимость дублировать уже существующие в разных источниках нормы.

Зато есть вопросы, которые не урегулированы действующим законодательством. Например, когда журналисты уже опровергли информацию, потому что их это обязал сделать суд, а потом это решение упразднила вышестоящая инстанция, то права журналистов никак не восстанавливаются в части опровержения.

Тезис № 3: «Законопроект не ограничивает журналистские расследования... речь идет лишь о том, что лицо не следует называть виновным».

Здесь происходит подмена понятий. Презумпция невиновности — это в первую очередь фундаментальный принцип уголовного права, который защищает лицо от наказания государством без доказанной вины. Цель журналистского расследования не «назвать виновным», а информировать общество о фактах, которые представляют общественный интерес.

Законопроект же добавляет формулировку, которая может стать опасным рычагом давления на прессу. Речь об изменениях в части 2 статьи 277, где недостоверной объявляется информация, которая «нарушает презумпцию невиновности».

И это в некотором смысле юридический абсурд, поскольку информация, которая «нарушает презумпцию невиновности», не всегда недостоверна. Она может быть вполне правдивой и достоверной, но касаться, например, обстоятельств уголовного производства до вынесения приговора.

Однако здесь нужно отметить, что существует даже соответствующая судебная практика, где информация признается недостоверной именно из-за нарушения презумпции невиновности. Но такая практика не является постоянной, а сам факт распространения информации, которая нарушает презумпцию невиновности, не является определяющим.

Добавление этой нормы в действующее законодательство может дать героям журналистских расследований дополнительное основание для судебных исков и создать «презумпцию виновности» для журналистов, которые будут вынуждены тратить чрезмерные ресурсы на судебную защиту и доказывание фактов.

Например, журналист, обнародовавший факты о том, что доходы чиновника, подозреваемого в уголовном производстве, могут иметь незаконное происхождение, будет вынужден опровергать эту информацию на том основании, что приговора еще нет.

Таким образом, старый механизм опровержения в сочетании с новыми определениями может превратиться в инструмент давления.

Тезис № 4: «Право на ответ... не создает риска для журналистов».

Само по себе право на ответ является цивилизованным механизмом. Риск заключается не в нем, а в его использовании в комплексе с другими нормами. Когда редакция вынуждена отбиваться от исков о «нарушении презумпции невиновности» и «оскорблении оценочными суждениями», требование публиковать пространный ответ фигуранта становится еще одним элементом юридического и финансового давления на независимые СМИ.

Тезис № 5: «Право на забвение» обусловлено евроинтеграцией и предусматривает баланс с общественным интересом».

Да, «право на забвение» происходит из европейского законодательства (GDPR — «Общий регламент о защите»). Однако в ЕС его применение сопровождается годами судебной практики, которая четко разграничивает частных лиц и публичных деятелей, чья прошлая деятельность представляет общественный интерес.

В украинском законопроекте необходимость обеспечить баланс установлена ограничениями, по которым этим правом нельзя воспользоваться если:

• персональные данные необходимы для реализации права на свободу мнения и слова и свободное выражение своих взглядов и убеждений;
• они касаются должностного, служебного или другого публичного лица, если такая информация связана с выполнением им его должностных, служебных обязанностей или общественных функций.

Однако на практике такие предохранители могут иметь лишь декларативную функцию, поскольку они сформулированы весьма широко и могут подвергаться манипуляциям. Например, непонятно, сможет ли воспользоваться должностное лицо таким правом на забвение после того, как прекратит исполнять свои обязанности. А в условиях украинской судебной системы, где баланс часто зависит от конкретного судьи, норма может превратиться в инструмент для политиков, которые смогут зачищать свою биографию от упоминаний о коррупции, скандалах и непопулярных решениях.

Тезис № 6: «Что касается компенсации за оценочное суждение... законопроект не предусматривает новых обязанностей».

Опять же формально норма существует давно в упомянутом постановлении Пленума Верховного суда, но прописана она очень размыто. Хотя практика Европейского суда по правам человека подчеркивает, что свобода выбора формы высказывания защищена Конвенцией о свободе слова и может быть жесткой, резкой и даже шокирующей. Поэтому всю распространенную информацию нужно оценивать только в комплексе и учитывать цель публикации, общественный интерес и статус лица, о котором речь идет в новости.

Вообще опасения медиа и активистов, что это увеличит количество судебных исков против них, небезосновательны. Что в свою очередь произведет охлаждающий эффект, поскольку редакции будут вынуждены прибегать к самоцензуре, избегая любой острой, но справедливой критики в адрес чиновников.

Гражданский кодекс — это то, что касается каждого гражданина. И предложенные законопроектом изменения касаются не только свободы слова, но и эвтаназии, абортов и даже личной геральдики. Поэтому все эти изменения однозначно требуют более глубокого изучения и обсуждения. С легкой руки Стефанчука уже отменили Хозяйственный кодекс, что открыло двери специалистам по разгосударствлению для овладения имуществом государства внеприватизационным способом (проект №6013).

Поэтому ситуация, когда за целью модернизации законодательства могут скрываться хоть какие-то механизмы для усиления давления на свободу слова и СМИ, недопустима и должна быть устранена.

Тем более что у нынешнего парламента уже есть «желтая карточка», поскольку совсем недавно похожим быстрым гамбитом старался ограничить работу антикоррупционных органов.

Без прозрачного и профессионального обсуждения «супермаркет правовых возможностей» рискует превратиться в оружие для борьбы с невыгодной правдой. А от того, доработают ли рискованные нормы с привлечением медиаюристов и гражданского общества, зависит не только качество будущего кодекса, но и состояние демократических свобод в стране. И очень хорошо, что такое обсуждение уже началось: во время написания статьи  состоялась встреча рабочей группы с участием спикера парламента, медиаюристов, нардепов и экспертов по свободе слова. На этой встрече удалось проработать все замечания и предложения и достичь договоренностей об их представлении в виде поправок вместе с главой Верховной Рады. Перед вторым чтением закона договорились провести еще одну встречу, чтобы согласовать все детали. Посмотрим на результат.