Владимир Ращук - о муштровании коллег в кадре, гражданских и военных, что может растрогать и что болит

Владимир Ращук пошел защищать страну с первых дней полномасштабной войны. Сейчас он – офицер 3-го батальона «Свобода» Бригады наступления НГУ «Рубеж».

Между ротациями актер успевает сниматься в кино и говорит, что ему, как и раньше, так же хочется творчества. Сейчас в кинотеатрах идет экшн «Каховський об’єкт», где Владимир играет военного с позывным «Джміль». А 30 октября с его участием выходит комедия «Батьківські збори».

В интервью Коротко про Владимир Ращук рассказал, какие роли ему хочется играть, почему на съемочной площадке берется еще и консультировать других актеров в военном деле, о пропасти между военными и гражданскими и что с этим делать, что чувствует, когда приезжает со службы в Киев, что его может растрогать и самом важном событии в их жизни с женой, актрисой Викторией Билан-Ращук - рождении сына.

Хочется разного – и комедии, и трагедии, и драмы, и классики

– Владимир, мы говорим в День защитников и защитниц. Большое вам спасибо! Спасибо за защиту.

- Спасибо вам.

- Вам часто говорят спасибо, например, когда вы просто идете по улице?

- На самом деле часто говорят спасибо. Наверное, это еще связано с тем, что я актер, люди узнают. Благодарят, несмотря на то, что наше общество оторвано от реальности. Не все, но имеем то, что имеем. Но когда такое происходит, это очень трогательно. Это очень приятно.

- А еще поздравляю вас с ожиданием сыночка (мы записывали разговор как раз за несколько дней до рождения Яремы, который появился на свет 5 октября).

– Спасибо. Долгожданный сын.

- Хотела спросить, что наконец-то вы снялись в комедии – «Батьківські збори». Но, как мне рассказали, и здесь вы играете военного.

– Здесь у меня больше камео. Это маленький эпизод на одну сцену, когда я прихожу к сыну в школу как военный.

– Вам сейчас какие роли чаще предлагают? Ведь за вами уже закрепился образ военного. И это абсолютно понятно, вы чувствуете то, что вы делаете в кадре. Вам самому где больше хочется играть? Ибо и в жизни вы военный, и в кино военный.

– Мне хочется творчества. Тем более, что до войны я много разного играл. Комедии – это тоже мой конек, как и острохарактерные роли.

Конечно, мне хотелось бы, чтобы не просто, как говорится, юзали амплуа военного. Это самая большая подготовка к роли. Я почти четыре года на войне, военная тематика уже на уровне рефлексии, и я могу ее делать. И опытом деллюсь. Во время съемок «Каховського об'єкта» немного муштровал актеров, чтобы они тоже вежливо себя вели с оружием и двигались как настоящие военные. Это я могу.

Но мне хочется все же открывать другие границы, другого себя. Хочется и комедии, и трагедии, и драмы, и классики. Хочется разного.

– Вам должны доплачивать за работу консультанта. Ибо и в «Прикордонниках» вы всех муштровали.

- Должны, но не доплачивают (смеется). Это больше моя инициатива, чтобы оно не выглядело рагульно. Потому что сейчас, когда в стране война, и каждый второй, условно говоря, находится на передовой, будет очень позорно выглядеть, если человек в кадре не умеет собирать автомат, не умеет его правильно держать, вести себя, двигаться и так далее. Это немного стыдно. А наши актеры, к сожалению, не все, конечно, но очень паскудно относятся к этому. Они не учаться самостоятельно.

- Когда я спрашиваю у наших актеров, певцов, проходят ли они какие-то учения для себя, почти все говорят «нет», потому что не хватает времени.

– Люди не понимают, какая сейчас обстановка на фронте, какие силы и средства есть в московии. А когда приезжаешь на «передок», у военных есть понимание того, что если они захотят, то через полдня будут в Киеве. А у нас не было времени подготовиться. Это паскудство. Потом уже будет поздно.

Считаю, что военных должны играть военные

– Вам без проблем дают разрешение поехать на съемки? Или по-разному бывает? Знаю, что на «Прикордонниках» вас ждали. Круто, что у вас есть возможность сниматься.

– Во-первых, у меня очень адекватное руководство. Во-вторых, я на фронте с первых дней. Я два года вообще не снимался. Я посвятил себя только войне.

Отпускают, когда я на ротации. Для съемок в «Каховському об'єкті» писали официальное письмо главнокомандующему, он официально подписал и меня официально отпустили.

То есть, если я нахожусь в зоне, я воюю. Но бывают такие случаи, когда официально нужно отпроситься.

– Помню, Даниэль Салем говорил, что ему иногда прилетает за то, что он снимается, мол, так он воюет. Это бесит?

- Это не то что бесит… У меня был очень неприятный разговор с одной актрисой, не буду называть ее имя. Она говорит: «Слушай, может, уже определишься - ты или снимаешься, или воюешь». А я ее и спрашиваю: «А почему твой муж не воюет?» И она отвечает: «А мой муж не создан для войны, у него ребенок и бизнес». Такое вкурвливает, у меня дар речи пропадает.

Мало того, что актеры жертвуют собой. У меня ранения, у меня контузии, это чудо, что я живой. И большое счастье, что у меня есть возможность сниматься. Но людям кажется, что я им что-то еще должен, и вмешиваются в мою жизнь, говорят, мне нужно выбирать – либо сниматься, либо воевать.

Гражданские вообще не имеют такого права. Они живут свою лучшую жизнь, в лучшем случае что-то донатят, каждый день приходят в теплую кроватку к своей жене или мужу. А ребята жертвуют собой, у них нет таких благ. Они едят сухпаи, тушенку, мивину, живут в холоде или в жаре. Они постоянно под обстрелами должны копать и отстреливаться от дронов, постоянных штурмов и накатов. Поэтому не надо гражданским говорить, что нужно делать военным.

- Ваша жена рассказывала, что когда просила не разговаривать на русском на площадке и объясняла, что муж как раз и воюет за то, чтобы не было у нас «русского мира», слышала в ответ: «А кто его заставлял? Никто его туда не посылал, мог бы и не идти». Слышать такое жене военного просто невыносимо.

– К сожалению, есть такие нарративы. И, к сожалению, есть такие люди, которые считают, что это их цель - сказать и напомнить актеру, что он все же по собственному зову пошел, что должен это для них делать.

Вот недавно была массовая атака, которая длилась12 часов. Еду утром на службу и летит дрон. У меня было ощущение, что это как 24 февраля – люди бегают, растерялись, не знают, что делать, снова пропускают меня, понимая, что только военные могут вмешаться и решить этот вопрос. И я, с одной стороны, снова почувствовал этот страх, а с другой – снова уважение к военным.

Да сколько же это будет длиться? Когда нам хреново, мы снова начинаем включать свой котелок, чтобы осознать, что в стране война. И если бы не военные, вообще страны бы не было, и профессий ваших бы не было, и домов ваших бы не было, как у меня ничего нет. У меня в Мариуполе осталось все. Я не могу ни на кладбище к своим предкам сходить, ни зайти в школу, ни в театр, в котором работал, потому что его нет. Я не могу пройтись по местам, где рос, потому что город под орками. Все это чувствуется только тогда, когда теряешь. А у них ничего не потеряно. И вот это такой «небольшой» когнитивный диссонанс. Все воспринимается как данность.

- Вы, как актер-военный, как относитесь к тому, когда актеры, не причастные к войску, которые даже никакие учения не проходили, играют военных? Недавно актер Даниил Мирешкин, который добровольцем пошел на фронт и служит в «Азове», сказал, что его стошнило, когда он увидел на съемках фильма шеврон «Азова» на Тарасе Цымбалюке. У нас много актеров-военных, которые могут играть такие роли, и ребят должны были бы привлекать.

– Это очень сложная тема и очень неоднозначная. Я считаю, что военных должны играть военные. Тем более, у нас достаточное количество ребят, которые пошли из нашей гражданской профессии защищать страну, и они достойны того, чтобы именно они такие роли играли.

А что касается гражданских, это все на их совести. Если им позволяет совесть одевать форму, к которой они не имеют отношения, шевроны, за которые они не харкали… Это, конечно, очень оскорбительно.

Я вам даже не могу передать словами ощущения, как после окружения в Рубежном, после облавы  Северодонецка, будучи солдатом, стал командиром роты, и мы 26 дней там стояли без мостов, без провизии, без снабжения, - получил берет. У меня руки тряслись, я плакал. Для меня это была большая честь. Даже не награда, не орден, не значок какой-нибудь. Для меня это было нечто чрезвычайное. А люди просто так могут одевать. Это на их совести. Поверьте, карма такая штука, что потом будем разгребать. Это сейчас им разрешается.

Это как пока муж на войне, гражданский любовник пришел к жене. Это не делает чести. Но ведь это все снимается. Это все видят. У нас сейчас такое время, что ничего не скроешь. И это не пройдет бесследно, чтобы не говорить более грубых слов.

– Вы так думаете? Мы же часто забываем, прощаем.

– Это все от нас зависит. Но это как бумеранг. И как бы это ни звучало, Цымбалюк уже выхаркивает последствия того, что он делает. Я уверен.

Кацапский язык на улицах бесит люто

– Когда возвращаетесь в Киев, что чувствуете? Как вам сложно перестроиться?

- У меня было очень много этапов, начиная с неприятия того, что происходит в гражданской жизни, когда живут свою счастливую, единственную лучшую жизнь.

Потом пришло понимание, что все-таки мы воюем за то, чтобы здесь была жизнь. Ради чего-то же мы это должны делать.

Сейчас сильно раздражает неадекватность людей, непонимание войны, кацапский язык на улицах бесит люто. Это все немного обесценивает то, что мы там делаем. Мы платим цену, а люди не считают, что это нужно делать.

Они не считают, что от них тоже что-то зависит. Если ты не на фронте, ты можешь быть и здесь очень эффективным. Не просто перепостить какой-нибудь сбор, а взять отдельно и закрыть его, поднять задницу и сделать что-нибудь полезное. Но, к сожалению, все совсем по-другому. И это болит. Страшно от обесценения того, что мы, такие дурачки, вынуждены что-то делать, что никому не нужно.

Мысли, что ребята вернутся и наведут здесь порядок, – это пагубные мысли. Они будут измучены, они будут настолько задолбаны… Да мы хотим приехать и понимать, что здесь происходит, что есть изменения, реформы, что Украина меняется к лучшему. А получается, есть только балбесы на фронте по зову сердца. А все остальные как иждивенцы.

– Простите, что вам приходится эти эмоции переживать. Но, возможно, кто-нибудь после этого разговора посмотрит на все иначе. Когда мы с мужем встретили его бывшего курсанта, парень потерял обе нижние конечности на войне, он сказал: «Пройду реабилитацию и вернусь назад, потому что здесь на меня смотрят как на идиота». Я была шокирована этими словами.

- Потому что там все понятно, там настоящие друзья, там те, кто тебя понимает. Там есть черное и белое, есть враг и друг, плохое и хорошее. А тут – сказал одно, придумал другое, сделал третье. Здесь нечестно. Это о том отчаянии, о котором я говорил. Опускаются руки, мягко говоря.

- Ваша история общения с отцом, который остался в Донецке, очень похожа на многие другие истории, когда пропаганда сделала свое дело. Вы смогли это отпустить? Ведь это тоже очень больно.

- Я скучаю. Тем более, у нас сын. Он бы был очень крутым дедом. Я предлагал ему остаться здесь еще до полномасштабки. Нашел бы работу, устроил бы в кино, купили б машину. Но он избрал такой путь. Мы с ним сейчас иногда общаемся, но на таком уровне: «Как твое здоровье? – Все хорошо. А как твое? – Все хорошо». А дальше говорить не о чем. Ведь я занимаюсь уничтожением оккупантов, а он как дальнобойщик возит медикаменты на москву. То есть, он помогает им выжить. По разные стороны баррикады мы находимся.

Раньше это было очень больно. Сейчас понимаю, что, может, он, как пожилой человек, не видит каких-либо других вариантов. Не пытаюсь оправдать, но это его выбор. Мне, конечно, больно, что так. Но у меня сознательная мама.

– А как нам возвращать все те территории? Особенно те, которые в оккупации уже давно, Крым, Донетчина, Луганщина, да даже часть Херсонщины? Люди свыкаются с той жизнью.

– Это очень сложный вопрос и должен быть комплексный подход. Предположим, что мы освободили. Не поставим же мы там какие-то фильтрационные лагеря?! Они тоже там, особенно пожилые люди, заложники ситуаций. И нельзя сказать, что они плохие. Они тоже украинцы, они жили на этой территории, но война сделала так, что они уже очутились на другой стороне баррикад. Кто-то по собственной воле, есть те, которые ходили на референдумы, те, которые поддерживают. Но ведь есть много людей, которые являются сознательными украинцами, и они молчат, потому что просто хотят жить. Должен быть государственный комплексный подход, которого, к сожалению, еще нет. И к нему нужно относиться очень серьезно, ведт этот день рано или поздно все равно наступит. День, когда с ними нужно будет очень серьезно и тяжело работать. Это болезненный вопрос.

Каждый человек просто хочет быть счастливым

– Вы признавались, что стали более циничным, но в то же время и сентиментальным. Что вас может растрогать?

– Все меня может растрогать. Я таким плаксой стал, что просто капец (смеется). Каждый раз, когда вижу животик, в котором живет мой сын, постоянно плачу. Когда люди проходят и говорят спасибо – это тоже меня трогает до глубины души. Такие простые, обычные вещи. Меня очень трогает, когда вижу сознательную молодежь, когда она переходит на украинский, когда имеет свою позицию. Это очень круто. Такие вещи дают надежду. Жизнь на самом деле проста и примитивна. Всевозможные блага, деньги, богатства – это, конечно, хорошо. Но каждый человек просто хочет быть счастливым.

– После начала полномасштабной войны у вас появилось 7 тату. И все имеют смысловую нагрузку для вас. Почему решили делать тату?

– Да, они все имеют смысл и значимы для меня. У меня до войны не было ни одного тату. Как актер, я считал, что должен быть чистым, без татуировок. Но когда началась война, я хотел оставить воспоминание на всю жизнь о том, что со мной произошло. Конечно, я этого никогда не забуду, но в виде таких цветных картинок.

А теперь это уже о своем стиле, о своей самоидентификации. Мне нравится, как это выглядит. Я уже без них себя не представляю.

– Это не преграда для съемок в кино?

– Есть тональный крем, зарисовывает абсолютно все. Напротив, сейчас, где меня снимают, все их хотят показать. Ведь это офигенно выглядит.

- О чем вы сегодня больше всего мечтаете?

– Наверное, я это уже сказал. Больше всего мне хочется, чтобы закончилась война, хочется быть счастливым. Сейчас еще один новый смысл появился в жизни – сын. Ращук. Это мое продолжение. Я не думал об этом раньше, а сейчас, когда это происходит, стало очень важно для меня.

Конечно, хочется путешествовать, видеть мир. Хочется внести какой-то вклад. Постоянно думаю о каком-то бизнесе, который будет полезным и приносить людям счастье. Хочется творить, хочется делать спектакли, классные фильмы. Хочется быть полезным для нашего будущего, для наших детей. Видите, все очень примитивно, очень банально, без какой-то надромантики.