Рассказывать, не травмируя: как писать о людях, освобожденных из российской неволи

«Вы все знаете парня, который вернулся во время одного из последних обменов с выжженным «Слава России» на животе (Александр Туркевич. — О.Ч.). Мы получили множество запросов на интервью от украинских и мировых медиа. Мы всем отказали — у нас есть четкая процедура: сначала минимум месяц карантина, а дальше — только с разрешения психолога, и не каждый его получает. К тому же он сам не хотел общаться с журналистами.

Человек поехал на реабилитацию. Как вдруг выходит интервью с ним! Меня спрашивают: «Как журналистам удалось разговорить этого несчастного человека?». А журналисты через знакомых вызвали его в район якобы на следственные действия. Он приходит, а там вместо следователя сидят журналисты, которые начали брать интервью.

А человек, только что освободившийся из плена, не может сказать «нет», ему требуется время, чтобы осознать, что он уже на воле, вернуть себе субъектность…»

Этот рассказ открыл круглый стол «Не навреди: этическое освещение освобождений из российской неволи». Честный разговор между теми, кто возвращает и помогает, и теми, кто пишет об этом, — медийщиками, правозащитниками, представителями власти. Ради совместного поиска решений, как рассказывать миру о российских преступлениях, не травмируя снова тех, кто прошел через ад.

Мероприятие организовал Центр гражданских свобод в партнерстве с Координационным штабом по вопросам обращения с военнопленными и Институтом массовой информации (ИМИ). Во время мероприятия были представлены рекомендации, как рассказывать о людях, освобожденных из российской неволи. Разговор проходил в формате Chatham House.

Участники дискуссии выделяют пять ключевых пунктов экологического освещения освобождения из российской неволи:

1. Баланс между правом людей знать общественно важную информацию и принципом «не навреди».
2. Правильные дефиниции во время освещения.
3. Более широкое и унифицированное внедрение редакционных правил.
4. Экологическая коммуникация между всеми участниками процесса освобождения: освобожденными, их родственниками, госструктурами и журналистами.
5. Регуляция неофициальных медиа.

Первый пункт вызывает самые горячие дискуссии. Писать или не писать об историях освобождения? И если писать, то как, чтобы не нанести только что освобожденному человеку большой вред? Готово ли украинское общество услышать эти истории и не травмироваться о них?

Один из участников разговора, непосредственно работающий над реабилитацией освобожденных из плена военных и гражданских, считает, что рассказывать истории освобожденных не нужно, потому что «есть нюансы, которые невозможно интерпретировать для осознания людьми, которые там и близко не были». Он приводит пример украинских диссидентов, которые в свое время договорились между собой не рассказывать о том, кто как сидел, и замечает, что и сейчас такие договоренности между некоторыми освобожденными из плена есть.

Истории об ужасах пребывания в плену, по его мнению, не помогают обществу лучше осознавать российские преступления, а наоборот, становятся причиной психологических проблем у особо уязвимых украинцев и украинок. Что касается внесения таких материалов в сбор доказательной базы против страны-агрессора, то этим, по мнению спикера, должны заниматься «специально подготовленные люди, а не медиа».

Он ругает журналистов, которые «бросаются на освобожденных, выжимают из них то, что им нужно, а потом оставляют этих людей с их социальными и финансовыми проблемами наедине». Спикер признает: есть исключительные люди, которым можно и нужно давать слово, но считает, что это скорее исключение, чем правило.

Ему горячо оппонируют, акцентируя на том, что есть запрос украинского общества на то, чтобы понимать, что именно происходит с украинцами в российской неволе. И именно медиа должны удовлетворить этот запрос через призму экологического и заботливого отношения к героям и героиням своих материалов.

Участники дискуссии ссылаются на исследование ИМИ, которое свидетельствует, что большинство медиа в Украине соблюдают стандарты и не позволяют себе в погоне за хайпом обесценить достоинство. Подчеркивают, что документирование военных преступлений — тяжелая работа, имеющая последствия и для ментального здоровья самих журналистов, часто сталкивающихся с медиатравмой.

Ситуация, сложившаяся сейчас в украинской журналистике, уникальна, считают они. Ведь наши журналисты освещают военный конфликт в собственной стране. Они вовлечены в то, что происходит: у них есть родные, коллеги и знакомые, которые воюют, были или остаются в плену, пишут об обстрелах своих домов, поэтому «рассмотрение журналистов как каких-то неадекватных стервятников в Украине невозможно».

Среди других аргументов «за» — позитивное влияние правильно рассказанных историй. Это и адвокатский эффект в мире — одна из участниц дискуссии рассказывает о трех жительницах Сиэтла, которые систематически переводят на английский истории людей, пострадавших от российских военных преступлений, в частности освобожденных военных и гражданских, и присылают сенаторам своего штата, чтобы обеспечить поддержку Украине.

Это и подталкивание уполномоченных лиц лучше работать для освобождения украинцев. Журналистские материалы «идут в мониторинги, они влияют на тех, кого нужно, мотивировать работать над этим», — замечает глава объединения родственников политзаключенных.

Это и помощь тем, кто потенциально может оказаться в российской неволе. Один из участников разговора ссылается на исследование, которое проводится в Украине с 2022 года, и показывает: «То, что поддерживает людей, дает им возможность выйти из испытаний, пережитых ими, более сильными, опыт проживания этих испытаний может помочь другим».

Кроме того, интервью может стать мощным инструментом возвращения человека к свободной жизни, поддержать его и помочь найти силы для восстановления: «Можно вместе создать классный материал, который поможет человеку вернуть контроль над своей собственной историей».

Но крайне важно подобрать для этого правильные слова. Лучше избегать формулировок «экс-пленный», «экс-военнопленный» — они не только будут напоминать человеку об опыте пребывания в неволе, но и воруют у него его личность, навсегда связывая только с одним эпизодом его жизни, нивелируя прежние достижения и опыт.

Важно избегать формулировок, которые обесценивают, унижают достоинство человека или смещают акценты с опыта пребывания в неволе (например, эйджизмов), чрезмерно эмоциональных или пафосных формулировок, словосочетаний вроде: «Я вас понимаю». А на вопрос об обстоятельствах попадания в плен: «Почему освободили именно вас?», «Расскажите, с кем вы подружились в плену?», — должны быть табу!

Во-первых, такие вопросы подвергают опасности тех, кто остается в российской неволе, или родственников и знакомых освобожденных, находящихся на оккупированной территории. Россияне плотно мониторят украинское информационное пространство. Несколько участников круглого стола рассказали о случаях, когда после интервью или видеосюжетов с освобожденными условия содержания в плену существенно ухудшались. На первый взгляд, это могут быть очень простые и даже патриотические вещи. А именно сжигание российских сухпайков или робы после освобождения, рассказа о пении гимна Украины, когда не видят надзиратели, и т.п. Но они имеют значение.

Во-вторых, это травмирует — заставляет людей чувствовать вину, сталкиваться с синдромом уцелевшего. Один из участников приводит примеры возвращения из неволи Олега Сенцова, Александра Кольченко и других политзаключенных. За них россиянам отдали коллаборанта Владимира Цемаха. В обществе тогда шли дискуссии, не слишком ли высокая цена — отдать ценного свидетеля в деле МН17 за освобождение наших людей? Эти разговоры дошли до семей освобожденных украинцев, которые «потом долго жили с чувством вины, что за их освобождение заплатили такую высокую цену».

Отдельно стоит внимания вопрос о том, как корректно называть освобожденных из российского плена и описывать сам процесс освобождения. В Координационном штабе по вопросам обращения с военнопленными предлагают использовать термин «неволя» вместо слова «плен». Оно описывает состояние как военнопленных, так и гражданских заложников, которые юридически не могут считаться пленными, поскольку не являются комбатантами.

Другой участник разговора замечает, что, собственно, и от термина «обмен» лучше отказаться, заменив его «освобождением или взаимным освобождением». «Обменивать можно вещи на деньги. Деньги на вещи. Вещи на вещи. Обменивать людей — нельзя! Человек, которого мы «обмениваем», теряет субъектность. А это человек!» — объясняет он.

В качестве примера он приводит вайнахские языки, в частности чеченский. В этих языках к мужскому роду относятся только два субъекта: Господь и мужчина. От женщины до кота — это женский род. А средний — это мелкие грызуны, насекомые и т.п. Людям, разговаривающим на этих языках, очень трудно понять, почему у женщины должны быть такие же права, как и у мужчины, ведь у них на языках разные статусы. Идея обменов, по его мнению, закладывает такую же негативную, обесценивающую социальную установку.

Не менее важна и подготовка к разговору с человеком, имеющим опыт плена. Принцип «не навреди» на этом этапе становится доминирующим. Нужно учитывать его физическое и психологическое состояние, быть готовым услышать отказ давать интервью, рассказывать что-то или отвечать на отдельные вопросы, и понимать, что после возвращения из неволи человек очень уязвим, и такой разговор для него — дополнительный стресс.

Также нужно помнить, что пережитый в плену опыт отучает человека отказывать и после возвращения ему будет очень тяжело сказать «нет», даже если это приносит ему дискомфорт. Осознанное согласие на разговор — это не простое «да». Нужно убедиться, что человек понимает, зачем хочет рассказать свою историю; дать ему ознакомиться с материалом перед выходом и разрешить отозвать согласие на публикацию, даже если он предварительно согласился, а потом передумал.

Если в интервью есть чувствительные моменты, а именно рассказ о сексуальном насилии в плену, их нужно представить так, чтобы не унизить достоинства человека. Все это поможет ему избежать ретравматизации и вернуть контроль над своей историей, быть ее героем, а не объектом шок-контента.

Пример такого контента приводит один из участников. Интервью с его побратимом называлось «Нас сажали на бутылку и били током». «А он раньше о подробностях истязания не рассказывал никому, даже в плену. У меня было ощущение, что журналист выжал из его головы эту информацию, разговорил, потому что нужен был более шокирующий материал», — делится он.

Вместо того чтобы больше рассказать о личности защитника, его доброте и чуткости, ведь он попал в плен раненым, пережил очень жестокие истязания, но не сломался и поддерживал других, журналисты сместили акценты на сексуальное насилие. «Понятно, что такое случается, но с чувством человеческого достоинства это не имеет ничего общего», — подытоживает спикер.

Другой участник добавляет, что даже кратковременный опыт пребывания в российской неволе оставляет глубокий след, ментальное здоровье освобожденных украинцев и украинок будет нуждаться в опеке и внимании оставшуюся жизнь. И об этом нужно помнить тем, кто будет рассказывать миру их истории.

Больше рекомендаций об экологической коммуникации с людьми, имеющими опыт плена, здесь и здесь.