Паранойя и комфорт. Параллельные миры оператора дрона Ярослава Пилунского

А что если времени не существует – есть только чувства, движение в пространстве и течение мыслей?.

Кинооператор Ярослав Пилунский, привыкший к четкому тайм-менеджменту, почувствовал иллюзорность времени, когда посмотрел на мир сквозь камеру дрона.

Его зима в Бахмуте в составе тактической группы "Адам" длилась двенадцать месяцев.

"Это было стопроцентное ощущение, что прошел целый год", – говорит доброволец, который, будто герой фильма "Интерстеллар", ради спасения родных решился пройти через червоточину.

Когда времени не существует, павшие собратья всегда присутствуют.

А слово, звучащее на грани, не привязано к горизонту событий, к конкретной эпохе.

Как-то лежа в окопе во время обстрела, Пилунский обратился к мухе с обожженными крыльями: "Привет, малышка! Вижу, тебя тоже война потрепала?".

С тех пор жизнь каждого насекомого (не врага) стала для Пилунского намного ценнее.

Вторжение чужаков в чье-то пространство – сюжет , который тоже вне времени.

"Я отношусь к ним, как к каким-то существам с другой планеты, – рассказывает тот, кто снимал "Оранжлав", "Вий" и слезы группы "KAZKA".

– Они крепкие, очень опасные.

Их просто надо уничтожать".

"Таким образом мозг выстраивает психологический якорь, за который можно уцепиться, – объясняет боец.

– И если это удается, человек адаптируется к военной работе.

Это защитная реакция, которая необходима для того, чтобы пересечь границу морального кодекса, с которым ты живешь свою гражданскую жизнь".

Тем, кто хочет оправдать собственную жестокость, удобно разводить руками: война является естественным состоянием человечества.

С верой в это утверждение живет и тот, кто устал решать вопросы жизни, Вселенной и вообще.

"Война – точно не моя стихия, – говорит Пилунский.

– Я всегда был пацифистом.

Но надо двигаться".

Между "был" и "надо", среди времени и пространства он выбрал действие: "Я – крымский сам.

Надо свое возвращать.

Я был в плену в 2014 году (весной после оккупации полуострова – УП).

Когда меня освободили, пообещал беременной жене, что на фронт не пойду, буду заниматься волонтерством.

Но сын подрос, и я сказал: "Все, надо".

"В каком-то из параллельных миров ты уже умер".

Как в кино или в шоу.

"Не верю, что все это реально", – говорил журналисту УП актер и доброволец Виктор Стороженко.

Это было в тени дворика главного госпиталя Минобороны в Киеве, где летом 2022 года штурмовик "Легиона Свободы" проходил реабилитацию.

Это было и потом – в общении с другими воинами.

"Трудно поверить, что все это происходит с тобой", – прибегали они к похожим описаниям пережитого на фронте.

"Я бы не называл это "как в кино", – реагирует на устойчивое выражение Ярослав Пилунский.

– Ощущение нереальности событий – да, оно постоянно есть.

Но кино – выдумка и игра, а я не могу признать, что война является игрой".

Однажды в десяти метрах от него разорвался танковый снаряд.

Все было похоже на сон.

А может, все и происходило во сне?.

"Каждый день я видел, насколько разрушительны эти танковые разрывы, а тут выхожу прямо из него своими ногами.

Воспринимать все это как реальность, как какую-то логическую или просто последовательность событий – невозможно.

Начинаешь думать, что в каком-то из параллельных миров ты уже умер, а в этом – еще жив".

Ярослав Пилунский: Эта тянучка времени на войне некомфортная.

Там все некомфортно.

Там очень тяжелый труд, который я сравниваю с шахтерским: постоянно подкапываешь лаву, и делаешь все, чтобы тебя не завалило.

В армии ежедневная, тяжелая работа; 40% – просто обеспечение жизнедеятельности, быта; 40% – работа с документами, рапортами; и 20% – непосредственно боевые.

Стоит оказаться перед лицом смерти или пойти в бой, надев ее маску, мозг чудит на полную.

Когда во время минометного обстрела враг корректирует огонь, а боеприпасы ложатся все ближе, время замедляется.

"Они знают, где ты, и бьют именно по тебе.

Разрыв, еще разрыв..

Ближе, еще ближе..

Минуты между взрывами в такие моменты растягиваются на часы.

Цвета становятся ярче.

"Ты будто человек, который переживал клиническую смерть: он видит какой-то коридор или летит в туннеле, – продолжает Ярослав Пилунский.

– Но это просто мозг достраивает финальную часть, чтобы ты смог абстрагироваться от ужаса.

Чтобы было не так страшно.

Когда на войне сложно привязаться к какому-то образу, к определению всего, что там происходит, то первое, что приходит в голову – "как в кино".

Последний бой штурмовика Медяника на Курщине.

По высокой траве.

Поговаривают, кинооператор Роберт Ричардсон – который вместе с Тарантино убил Билла, освободил Джанго, сделал восьмерку омерзительной, а ублюдков бесславными – однажды в Голливуде едва не сгорел на работе.

Во время съемок "Авиатора" Ричардсон настолько увлекся воплощением фантазий Мартина Скорсезе, что огонь испортил его обувь.

Но что бы произошло с Ричардсоном, обладателем трех "Оскаров", если бы он заменил кинокамеру на камеру дрона?.

"У нас в экипаже была поговорка, – вспоминает Ярослав Пилунский.

– Даже не поговорка, а девиз: паранойя и комфорт! Каждый раз, когда выходишь в килл-зону, надо бояться, быть на чеку.

Каждый шаг – с мыслями: куда сейчас ступаешь, не подвернешь ли ногу, не наткнешься ли на мину.

Каждый шаг: а все ли сделано, чтобы ничего не отвлекало от выполнения задач? Оборудовали ли максимально позицию, взяли ли воду, еду, запасную, теплую одежду?".

"Паранойя и комфорт, – продолжает Пилунский.

– Вот – постоянный режим существования на войне.

Все должно быть сбалансировано, но "паранойя" остается на первом месте.

Страх есть всегда.

И поэтому на фронте – не как в кино или на съемочной площадке.

Тебя здесь постоянно и по-настоящему хотят убить.

Ты всегда под присмотром.

Смотри под ноги, слушай небо".

"Война – не является делом моей жизни, я хочу заниматься творчеством.

Я вообще очень трудно адаптировался в военной среде, потому что у меня были мифы о сплошном военном братстве.

На самом деле оно есть, но в основном среди добровольцев, в небольших подразделениях.

В командах, где есть командир, который может воспитывать своих бойцов и может позволить себе особый микроклимат.

У кадровых военных настоящее братство скорее исключение из правил, потому что они говорят: "Читай устав".

Незадолго до интервью Ярослав с "директором" – так он называет командира группы – шли по тропе, искали необходимую им точку.

"Я взял направление и говорю: "А можешь впереди меня идти?", – рассказывает Пилунский.

– Знаю, что на том клочке не заминировано, но мне все равно некомфортно ходить по высокой траве.

Ему пофиг (командиру – УП), а мой мозг уже пытается управлять мной".

Паранойя проигрывает комфорту, когда Пилунский возвращается домой.

"Год не был там, – вспоминает он.

– И вот когда открыл дверь, у меня было ощущение, что я только вчера отсюда вышел.

Как будто в моей гражданской жизни был очень короткий перерыв.

Вся военная работа сжалась, осталась где-то там.

Дом с тылом и фронт – параллельно существующие миры.

У меня как будто тумблер переключается: вот – ты военный.

Вот заходишь домой – и ты совсем другой, гражданский человек".

"Как будто не было этого года со всеми его ужасами, неизлечимыми потерями, разрушительными разочарованиями и бесконечно растянутым временем.

Как будто не проваливался в эту черную дыру, в которой только три месяца зимы под Бахмутом казались целым годом", – написал Пилунский в Фейсбуке о своем личном ПТСР.

История одного фото и жизни казненного россиянами Героя Украины.

Невероятно красиво.

Самый длинный план Пилунского в клипмейкерстве – три минуты тридцать одна секунда.

Столько в 2006 году двигалась камера, чтобы снять одним кадром видео, название которого Ярославу трудно вспомнить.

Но гугл все помнит: группа "Мурены", песня "Трек 22".

На фронте его "кадры" значительно длиннее.

Если "Мавик", то примерно пятьдесят минут.

Если "Лелека" – три часа.

Бывают дни непрерывной работы.

Два десятка вылетов, один за другим.

"Под елочку сходить" – все, что успевает пилот во время перезарядки.

"У меня внутренний конфликт вот в чем: я постоянно укрощаю желание использовать дрон как творческую машину, – говорит Пилунский.

– Идем, например, на позицию, и встречаем цветущее маковое поле – так я снял кадры, которые потом попали в разные фильмы".

Под Часовым Яром Ярослав передвигался по дороге, которую постоянно обстреливали "градами".

"Каждый день, в одно и то же место забрасывают", – говорит он.

"И вот однажды закат, – продолжает.

– Еще пятнадцать минут и солнце исчезнет за горизонтом, и именно в этот момент должны быть прилеты.

У меня пауза в работе.

Я пользуюсь возможностью: занимаю позицию, поднимаю дрон.

Дальше пошел аккуратный, кинематографический "наезд" – с композицией, всем остальным.

А потом полетели "грады" – нереально красиво! Этот кадр вошел в "Долгие сутки" Бадоева".

"Добровольцы и кадровики – две разные стороны армии.

Когда идет строй солдат, я смогу увидеть, кто там доброволец, кто мобилизованный, а кто – кадровик.

Мотивация у добровольцев совсем другая".

Несмотря на ужас в пространство войны прорывается красота – из той, другой вселенной, где дом, родные и любимое дело.

Под очередным обстрелом в окопе Пилунский размышлял над тем, какой кадр он теряет.

Вот – лежат побратимы рядом.

"Получилось бы круто вон с того ракурса".

Но нет, внутренний режиссер говорит: "Лежи, не шевелись!".

"Желание раскадрировать какую-то сценку на войне, сделать документальной постоянно возникает, но все же себя приучил: я – солдат.

Я солдат, и мне надо выполнять боевые задачи, а не заниматься творчеством.

Мне надо сохранять боевую концентрацию, иначе никто из побратимов мне не будет доверять", – обїясняет Пилунский.

Несколько месяцев назад он впервые после вторжения взял гражданскую камеру.

На съемки клипа для "Антител" ехал с опаской.

"Боялся, что все забыл, что буду "тупить", – объясняет.

– Волновался, что не справлюсь с плотным графиком, в который надо вписаться".

Но он оказался в нужном месте, хоть и в ненужное для военного время.

"Я настолько соскучился по съемочному процессу! Пришел, и будто ящичек открылся: бегал, как двадцатипятилетний парень, выставлял ракурсы, делал все будто играя".

Как фотограф Ристенко оказался в оккупации, стал аэроразведчиком и сменил рассветы на сумерки.

Найти слова.

Когда дроны летят, музы молчат.

В лучшем случае едва шепчут.

На фестивале "Молодость" в 2014 году еще гражданского Пилунского пригласили в жюри.

"Это был такой треш! – вспоминает он ленты о войне, которые ему пришлось судить.

– Так всегда: когда происходит судьбоносное, трагическое событие, первым выпрыгивает тот, кто мало понимает суть того, о чем он рассказывает другим.

Он просто пользуется обстоятельствами".

Уже будучи военным, в период перевода из одного подразделения в другое, Ярослав сел писать сценарий.

Думал, приобретенный боевой опыт облегчит задачу.

Но едва ли не впервые с начала вторжения ему понадобилось время – то, привычное, не иллюзорное, которого у него сейчас мало.

"Чтобы вернуться в состояние художника, мне нужно как минимум несколько дней, – рассказывает.

– Возможно, я просто требователен к себе.

Но выполняя боевые задачи, военную работу, невозможно создать что-то большое, какой-то настоящий месседж для других.

Для этого нужно немного времени, посмотреть на все со стороны".

От Украины, которая была сто лет назад, ничего не осталось.

Все перелопачено совком.

И сейчас оно все грязное, только начинает складываться".

"Думаю, сейчас настоящее кино о войне невозможно сделать, – продолжает Пилунский.

– У кого-то есть на это время, возможности, вдохновение, но те, кто действительно откровенны, помогают фронту или в армии.

Для настоящего кино надо остановиться, задуматься.

Найти слова, которые дадут толчок для развития, а не добавят отчаяния, сейчас невозможно.

Выдернуть полную гамму эмоций, чувств из событий, которые до сих пор происходят вокруг тебя, и сложить их в одну целостную поэму – это просто титанический труд".

Как-то Ярослав Пилунский посмотрел "На западном фронте без перемен".

Лента 2022 года ему не понравилась.

В отличие от книги Ремарка, которую тот написал через несколько лет после завершения Первой мировой, все в фильме показалось кукольным.

"Кинематографическая драматургия сейчас вообще перестала впечатлять, – говорит оператор БПЛА.

– Все ощущения в коме по сравнению с тем, что происходит на фронте.

На войне если отчаяние или радость, то – настоящие.

Там если предательство, то какое-то запредельное".

Настоящими в тылу остаются дом и память.

После года отсутствия в этой, внефронтовой реальности, Ярослав Пилунский поехал с семьей на дачу.

Когда солнце спряталось за горизонт, пошел на реку, где "тишина соткана из тысячи звуков жизни".

"Я делюсь своими впечатлениями с погибшими собратьями – так, как будто они до сих пор рядом, как будто действительно воспринимают все, что сейчас воспринимаю я.

Подходя к реке, отмечаю идеальные для тела температуру и влажность – и представляю, какую язвительную шутку по этому поводу выдает "Убер" из Херсона.

Заходя в воду, представляю, как мимо меня, разгоняясь с берега, наперегонки друг с другом проносятся "Раста" из Киева с разлетающимися в воздухе дредами и "Наруто" из Мариуполя, чей звонкий голос искреннего детского восторга будоражит окружающую тишину, и оба одновременно исчезают во взрывах воды".

Евгений Руденко – УП.