Диктат национальной коррупции «Надо брать!». Как работает «психология справедливого осуждения»

«Палка, как юнь, и мудрая, как буй-тур, неуловимой белкой прыгает она туда-сюда по дереву украинской новейшей истории. Между молодой зеленью долларов и пожелтевшей зрелостью евро соблазнительно мелькает ее пышный хвост обманчивых судебных решений. Но она продолжает нести вкусные орешки неправомерной выгоды в свое социалистическое дупло — ведь это же украшение наших реформ, героиня национального эпоса, наша коррупция».

Если бы памятный радиодиктант был на тему коррупции, я бы внес в украинское правописание одно изменение. Слово «коррупция» писать с таким количеством букв «р», насколько оно вам лично кажется большим.

Если не кажется вообще (такое тоже бывает), то писать вообще «ко’упция», а произносить по-французски или еще как-то по-своему. Очень удобно: перекинулся с человеком буквально двумя словами, и все уже об ориентации понятно, в смысле — социальной.

Первое употребление этого термина в его примерно сегодняшнем значении находим у Цицерона (75 год до н.э.) в речи против проконсула Сицилии с обвинениями в злоупотреблении должностью, подкупе, хищении имущества. Древние греки в своих аналогиях говорили о развращенности в целом, личных нарушениях моральных принципов, а латиняне уже сузили это до рамок общественного договора.

Самуэль Хантингтон, американский политолог, в работе «Политический порядок в меняющихся обществах» (1968) писал, что в условиях слабых институций коррупция может «выполнять функцию смазки», ускоряя административные процессы. Дословно: «В обществах с чрезмерной регламентацией коррупция может быть функциональной, поскольку она помогает обойти чрезмерные барьеры».

И после Хантингтона процитирую Дмитрия Золотухина (у него есть ссылки на данные опросов): «В новом общеевропейском опросе YouGov, который проводится среди жителей стран Европейского Союза, российская угроза считается наиболее релевантной и стоит на первом месте среди математически вычисленных угроз континенту. В то время как даже в разгар полномасштабного вторжения, когда украинских граждан насилуют, подвергают пыткам и убивают, коррупция считается самой большой угрозой».

Поскольку я в начале пошутил о диктанте, то продолжил бы тему языкового вопроса.

Мы так героически боролись с русским суржиком, что на его законное место пришел англоязычный суржик. Законное — потому что «койне», как всякий примитивный, но базарно-функциональный говорок, имеет свою прикладную функцию. Простое упрощается, а сложное усложняется, и это дает возможность меряться-торговаться ценностями.

На эту тему есть много шуток, большинство из которых мы еще в состоянии понять, потому что динамика молодежного жаргона закрывает окно таких возможностей. Поэтому будем говорить серьезно.

В 90-х основной культурно-политической пугалкой было слово «олигарх», хотя по предписаниям здравого смысла это должно было быть слово «коммунист». Теперь мы понимаем, что эволюционно одно не существовало без другого, но тогда пышное иностранное слово объясняло все на свете. И переадресовывало вечно наивный народный запрос о справедливости в сферу политической мифологии.

Немного о психологии этого народного запроса. Так сложилось исторически, что он десятилетиями формировался и реализовывался как социалистический.

Школьное воспитание на литературе социалистического реализма, питавшее ненависть к богатым. Нищий быт, стимулировавший зависть. Культ коллектива и осуждение личностного роста. Ну и повседневное мелкое колхозно-заводское воровство, на которое власть время от времени закрывала глаза, а потом избирательно открывала.

У кого был другой запрос, тот имел большие шансы поехать на длительную экскурсию в Сибирь, и «малесенька щопта» туда поехала.

Унаследованная практически без изменений социалистическая система государственного управления Украиной деградировала медленно, но неуклонно. С растущей скоростью менялись только декорации. Слово «реформы» из шуточного стало ругательным.

Война создала условия, при которых контроль ослабевает, а ресурсы перераспределяются быстро и непрозрачно. Это уже десять лет как открыло еще более широкие возможности для злоупотреблений.

Второй фактор войны — это психологическая десенсибилизация. Люди в массе своей теряют чувствительность к нарушениям этики и морали. Те, кто остается в прежних ценностных установках, страдают от экзистенциального кризиса.

Теоретически можно было бы частично списать это на институциональную усталость, истощение государственных механизмов, что снижает эффективность контроля и надзора, минимизирует страх наказания. Но истощение институций происходит из-за безжалостной политической конкуренции и взаимной стигматизации.

Страх разоблачения — это основной нарратив любой украинской власти. Каждый раз, когда наверху происходит ротация шила на мыло, в обмен на гарантии финансовой и физической безопасности для себя проигравшие договариваются с теми, кто приходит. Потому что есть писаные регламенты, а есть неписаные. Ну и каждый раз ставки выше, а денег физически меньше.

Теперь следите за руками. Политически и медийно тема коррупции сосредотачивается на Киеве. В отдельных случаях политических (на самом деле экономических) конфликтов с мэрами городов «комсомольский прожектор» переводится на них. Ну и не то, чтобы совсем безосновательно.

А посмотрите на уровень ниже, на райцентры и села, ведь местное самоуправление ведет нас в Европу. Посмотрите на особенности землепользования, экологии, законности застроек, вырубку лесов и так далее.

Это общая бытовая норма, которая называется «моральная фрагментация». В кризисных условиях люди могут оправдывать неэтичные действия как «необходимые» для выживания. Это приводит к многослойности моральных норм. А поскольку мы в принципе привыкли жить в кризисных условиях (если они были не очень кризисными, то социалистическое мышление побуждает нас к катастрофизму), то у нас есть специфическое поведение. Которое предполагает декларативную непримиримость к тому, на что ты никак повлиять не можешь, и абсолютную толерантность к себе и своему окружению, потому что «надо же как-то жить».

Что с этим делать?

Во-первых, отключите в своей голове все восклицательные знаки и заглавные буквы, которыми хочется немедленно отреагировать на мобилизационный призыв к восстановлению справедливости. Люди за это деньги получают, а вы — «лайки», чувствуете разницу? Если нет, перечитайте инструкцию к гидазепаму, может, вас попустит.

Во-вторых, хотя бы мельком взгляните на соотношение публичных обвинений в коррупции и количество судебных решений в прошлом. Стресс не способствует укреплению памяти, но Google вам в помощь. Если вы в принципе согласны, чтобы вас периодически обманывали на выборах, то хотя бы в промежуточный период сохраняйте критическое мышление.

В-третьих, чем общее и иностраннее термин, тем эффективнее он скрывает суть явления. В украинском языке вы найдете как минимум десяток слов, которые обозначают сюжетно и юридически разные истории получения неправомерной финансовой выгоды. Не слишком доверяйте объяснителям коррупции — это аниматоры, они в основном говорят вам «не смотреть вверх». Вы имеете право смотреть куда угодно или вообще забить на весь этот инфоцирк. Это как народные объяснители военных действий — в лучшем случае они дезориентируют противника.

То, что адресно называют коррупцией, — не персональные истории, а форма организованной преступности. У нее есть такие критерии:

• Системность: коррупция является не единичным случаем, а частью устойчивой схемы (например, «откатов», фиктивных тендеров, «крышевания» бизнеса).
• Иерархичность: участие должностных лиц разного уровня, координирующих действия для получения выгоды.
• Связь с другими преступлениями: коррупция часто сопровождает отмывание средств, контрабанду, рейдерство, уклонение от налогов.
• Использование служебных полномочий для прикрытия преступной деятельности или преследования конкурентов.
• Длительность и устойчивость: группировки действуют годами, имеют влияние на политику, правоохранительные органы, суды.

(Формально единичное взяточничество сюда не входит, но в случае успеха оно никогда не бывает единичным.)

Это фундамент существования системы, которая за 30 лет в реальности не претерпела ни одной революции, несмотря на громкие названия. Менялись элиты, политический макияж, но не система управления. Существует иллюзия, что война истощает все ресурсы, в том числе и коррупционные. На самом деле — наоборот. Появляются новые источники.

Но на психологическом уровне война — это вызов, и он не для всех, как хотелось бы думать. Общество неизбежно будет жестко разделено и по этой линии ценностного разлома. Проблема в том, что жесткость вашего отношения неизбежно захотят использовать люди с более холодным умом. Поэтому читайте лучше инструкцию к гидазепаму — она содержательнее.