Сергей Рахманин: Мы переживаем самый сложный период с февраля 2022 года

30 лет в политической журналистике, более 6 лет депутатства – это опыт Сергея Рахманина.

Он – очевидец всех главнейших исторических событий последних десятилетий.

В некоторых – непосредственный участник.

Без преувеличения, Рахманин является одним из самых мудрых народных депутатов действующей Верховной Рады.

У пана Сергея есть ценный талант – видеть политические процессы панорамно, а не хаотично, как большинство современных политических деятелей.

Его умозаключения глубокие, точные, но, к сожалению, довольно пессимистические.

Для широкой аудитории Рахманин интересен как член комитета ВРУ по вопросам национальной безопасности, обороны и разведки.

Нардеп глубоко в военной теме и благодаря доступу к закрытой информации, и благодаря регулярному общению с военными разных уровней.

В интервью "Украинской правде" Сергей Рахманин откровенно высказывается о последствиях коррупционного скандала, где фигурирует Тимур Миндич и ряд высокопоставленных чиновников.

Он отмечает, что сейчас для Зеленского есть смысл сменить своего руководителя Офиса Андрея Ермака и секретаря Совбеза Рустема Умерова.

Отдельным блоком мы говорили о ситуации на фронте, острых проблемах с мобилизационным ресурсом и, мягко говоря, странных решениях власти.

Перед вами сокращенная версия разговора.

Полную смотрите в видеоформате.

"Не вижу, чтобы у Зеленского появилось непреодолимое стремление сделать выводы".

– Как вы восприняли то, что сейчас показали в НАБУ? Речь о скандале вокруг операции "Мидас".

– Мне было ужасно противно.

Потому что, несмотря на все нюансы, я лелеял призрачную надежду, что существуют какие-то моральные ограничения во время войны, которые будут срабатывать в человеке.

Наверное, я ошибался.

Это все отвратительно, если говорить с человеческой точки зрения.

Но если говорить с политической точки зрения, то это очень сложная ситуация, которая произошла максимально невовремя.

На фоне усталости от войны, на фоне проблем, имеющихся у Сил обороны, существующих в бюджете, на фоне разочарования и расслоения общества по разным направлениям – это максимально демотивирующий удар.

И по людям, которые защищают государство, и по людям, которые находятся в тылу.

Это чрезвычайно серьезный удар по репутации государства.

И на доверии к Украине как к государству это, к сожалению, скажется в ближайшее время.

Есть еще один момент, который непосредственно из этого следует: президент Зеленский, независимо от того, будет доказана его личная причастность к скандалу или не будет, он максимально уязвим для внешнего давления.

И это является проблемой для государства.

– Как вы оцениваете реакцию Зеленского на дело "Мидаса"?.

– Она была предсказуема.

Зеленский реактивный, но неглубокий.

И, соответственно, такова и его реакция.

Санкции не на 10, а на 3 года.

Пока я не вижу никаких шагов, которые бы демонстрировали его способность овладеть ситуацией, сделать выводы.

Зеленский такой, какой он есть.

И он уже не изменится.

И это не народ, а президент Украины".

– Как этот скандал влияет на Верховную Раду, на Кабмин, на Офис президента? Может ли это привести к каким-то неожиданным процессам внутри власти?.

– В чём проблема нынешней Украины? Не только в том, что у нас война, которая сейчас находится в очень сложной фазе.

Проблема еще и в том, что вся власть заточена даже не под один орган власти, не под одну структуру власти, а под одно лицо.

И поэтому говорить, каким образом это скажется на парламенте или на Кабинете министров, при всем моем уважении как политика к этим государственным органам, я не могу.

И это не народ, а президент Украины.

Способен ли Зеленский сделать надлежащие выводы и предпринять шаги, которые могли бы минимизировать потери и риски – думаю, что нет.

Весь его предыдущий опыт показывает, что он не будет этого делать.

Он, наверное, перетряхнет каким-то образом центральный орган исполнительной власти.

Хотя это не его полномочия, но он опять об этом забыл.

Президент у нас требует снимать министров, забывая, что это не его полномочия.

Он делает заявления, которые выходят за пределы его компетенции.

Но даже если мы выносим за скобки то, что Конституцию Зеленский не знает, никогда ее не изучит, а даже если изучит, не будет ее соблюдать, все равно шаги, которые он предпринимает, не являются системными.

Потому что логичным было бы сейчас как минимум выходить с инициативой по созданию правительства, которое бы отражало максимально разные политические силы.

То есть то, что называют техническим правительством, правительством национального доверия, правительством национального единства – как угодно назовите это.

И, наверное, есть смысл, а это как раз в пределах его полномочий, сменить руководителя Офиса и секретаря Совета национальной безопасности.

Но я почти уверен, что он этого не сделает.

– По вашему мнению, сейчас мы наблюдаем самый большой коррупционный скандал последнего десятилетия?.

– Пожалуй да.

Тем более, насколько я понимаю, это еще не конец.

– Какие есть хорошие варианты выхода из политического кризиса для Зеленского?.

– Хорошие варианты выхода для Зеленского должен искать сам Зеленский.

Я думаю о хороших вариантах для Украины.

Для того чтобы выйти из политического кризиса, надо по меньшей мере признать свою ответственность.

– Как вы себе это представляете? Что он должен сказать?.

– У него есть неплохой спичрайтер, который ему напишет, что сказать.

Тут главное признать вину и сделать надлежащие выводы.

Ситуация плохая, потому что нет, с моей точки зрения, большого значения, был ли Зеленский непосредственно причастен к коррупционной схеме или он просто создал условия, при которых такие вещи стали возможными.

Когда какой-то черт, извините за выражение, с волосатой грудью может делать все, что угодно, и люди, которых он собрал, которые никто и звать их никак, могут обсуждать, кого ставить министром или кого ставить послом.

Человек сосредоточил в своих руках всю полноту власти.

Если мы исходим из того, что Зеленский ничего не знал, а за его спиной кто-то позволяет себе манипулировать целой государственной структурой и президентом в частности, то это приговор системе власти!.

Поэтому признание своей вины, своей ответственности – это первый шаг.

Вторая история – это кадровые изменения и возвращение доверия и полномочий тем органам, которые существуют в государстве – Кабинету министров и парламенту.

Сегодня Владимир Александрович воспринимает это все как структурное подразделение Офиса президента.

А это не так.

Если власть не вернется в конституционное русло и не будет выполнять свои функции, тогда этот скандал не будет последним.

И тогда нас ждут времена похуже.

Хотя, по моим ощущениям, мы переживаем самый сложный период с февраля 2022 года.

"Если власть не вернется в конституционное русло и не будет выполнять свои функции, тогда этот скандал не будет последним.

И тогда нас ждут времена похуже".

– Именно из-за скандала или из-за других проблем?.

– Проблемы накапливаются и дальше будут становится ещё более острыми.

Например, очень сложная ситуация в Силах обороны, в первую очередь из-за нехватки личного состава.

Есть проблема с финансированием.

Есть огромная усталость и разочарование у населения: и у тех граждан, которые защищают государство, и у тех граждан, которые находятся в тылу.

Чрезвычайно сложная ситуация отношений с партнерами.

И главное: в 2022 году, в начале полномасштабной агрессии, несмотря на все сложности и все риски, все, кто хотел и мог убежать, убежали, а все, кто остался, были максимально сконцентрированы и мобилизованы.

Сейчас этой концентрации и мобилизации нет.

И этого нельзя игнорировать, это факт.

– После обнародования пленок НАБУ, имеет ли Зеленский еще потенциал на политическое будущее?.

– Я думаю, что никто не знает точно ответа на этот вопрос.

Время смутное, может произойти все, что угодно.

Но мне кажется, что свои шансы на продолжение успешной политической карьеры он, если не обнулил, то свел к минимуму сейчас.

Особенно, если он не сделает выводов и поступков, которые убедят по крайней мере значительную часть общества в его искренности и в его желании исправить эти ошибки.

А я, еще раз говорю, хотел бы ошибаться, но я не вижу пока что у Зеленского непреодолимого стремления сделать эти выводы.

"Война изменилась.

Истории о крепостях можно забыть".

– Поскольку вы член комитета Верховной Рады по вопросам нацбезопасности и обороны, хочу с вами подробно поговорить о фронте.

Если брать самые горячие участки – что сейчас там происходит?.

– Я не являюсь профессиональным военным экспертом.

Но склонность к анализу позволяет мне делать некоторые выводы, основанные и на информации, к которой я имею доступ, и на компетентных людях, которые имеют отношение к событиям и к принятию решений.

Я бы хотел говорить не столько о нас, сколько о них, то есть о враге.

Если вы внимательно следили за ходом событий на театре боевых действий, то обратили внимание, что россиянам до недавнего времени не удавалось успешно продвигаться более чем на одном направлении.

Как правило, они концентрировали большое количество усилий, личного состава, сил и средств на каком-то участке и достигали или не достигали успеха.

Сейчас тревожный момент, на который, безусловно, сразу обратили внимание специалисты, но, наверное, не обратили внимание люди, которые не имеют отношения непосредственно к войне и военному делу – россияне успешно продвигаются по меньшей мере на двух направлениях.

Я имею в виду Покровское направление и, сейчас оно называется Александровское, но более привычное название – Южно-Донецкое.

Это стык трёх областей: Донецкой, Запорожской и Днепропетровской, где они успешно продвигаются.

Причем продвигаются со скоростью, которой не было, наверное, с 2022 года.

Это еще не катастрофа, но чрезвычайно угрожающе с точки зрения последствий.

Условно говоря, если до недавнего времени, прохождение 10 километров было вопросом месяца, то здесь в течение суток – двух они продвинулись на 7 километров.

Это при том, что там не самые подготовленные их войска и не самая многочисленная группировка.

И если раньше они пытались на тот же Орехов идти в лоб, и это ничего не давало, то сейчас они входят в тыл Гуляйполя, где фактически нет фортификационных сооружений, где нет серьезных наших группировок.

И таким образом они выходят на оперативное пространство, а после захвата Равнополья для нас еще усложняется ситуация с точки зрения логистики.

Поэтому, во-первых, у них широкий спектр дальнейших действий, ведь они выходят в ту точку, из которой можно продвигаться в разных направлениях.

А во-вторых, все наши инженерно-фортификационные сооружения там, где они находятся, становятся абсолютно беспомощными, потому что враг заходит в тыл.

"Есть огромная усталость и разочарование у населения: и у тех граждан, которые защищают государство, и у тех граждан, которые находятся в тылу".

– На Покровском направлении враг действует аналогично?.

– То же самое происходит.

В чем опасность и в чем успех сегодняшних локальных, но неумолимых успехов российской армии? Россияне продвигаются с помощью трех несложных, но достаточно эффективных вещей.

Первый элемент этой тактики они применяют фактически со второй половины 2023 года.

Они продвигаются, пытаясь максимально охватить наши позиции.

Примитивно говоря: ты идешь с правого фланга, а с левого – постепенно медленно обходя, создавая оперативное окружение.

Второе – это перерезание логистики.

Раньше это было сложнее реализовать, потому как для того, чтобы сделать невозможными поставки оружия, боеприпасов, ротации личного состава, эвакуацию, подвоз, нужно было максимально приблизиться, чтобы взять их под так называемый огневой контроль.

То есть артиллерийскими средствами перерезать или непосредственно вплотную приблизиться к наземным коммуникационным линиям и перерезать их физически.

Сейчас это делать гораздо проще из-за развития дронов и КАБов.

С одной стороны, ты захватываешь позиции медленно, с потерями, но постепенно.

Во-вторых, ты перерезаешь логистику.

То есть затрудняешь, а в идеале делаешь невозможным снабжение воюющих формирований всем необходимым.

И третье это то, что они используют сейчас очень эффективно – тактика просачивания или инфильтрации.

Как выглядела линия фронта раньше? Инженерные фортификационные сооружения, перед ними наблюдательные пункты, ничейная полоса или так называемое предполье, где инженерные минные, или не минные заграждения.

И позиции наших войск, между которыми десятки в худшем варианте, сотни метров.

Сейчас всего этого нет.

Сейчас наблюдательные пункты или отдельные позиции, где сидят 2–3, максимум 5 бойцов, и между ними уже не десятки и не сотни метров, а километр.

Потому что людей физически не хватает.

И через эти километры может просочиться небольшое количество людей ночью под покровом тумана.

Пришла первая группа, ее дрон увидел, завалил пятерых, один пролез.

Потом пролез еще кто-то другой.

И таким образом они постепенно накапливаются.

Война изменилась – истории о крепостях можно забыть.

Потому что если раньше, на примере Бахмута, война была за каждый дом и за каждую улицу, то сейчас фактически эта история умирает.

Потому что они просачиваются в Покровск, накапливаются в подвале.

2, 3, 5, 5, 7, 10 человек.

У украинской армии нет возможности сидеть в каждом доме и следить за присутствием каждого человечка.

И сейчас, кажется, Deep.

State впервые употребил это слово – не захват городов происходит и не выдавливание, как раньше было, а сейчас идет поглощение.

То есть у тебя враг без боя, тихонько, медленно, неторопливо, не спеша накапливается в городах, и потом ты выясняешь, что он уже здесь.

Для того, чтобы выбить его, тебе нужны большие батальоны, которых у тебя нет.

"Решение о выезде 18-22-летних является преступным.

Мы вымыли целое поколение не для ВСУ, а для экономики".

– Нехватка людей – ключевая проблема сегодня?.

– Есть вот один пример, причем это было очевидно раньше, когда такой острой проблемы, как сейчас, не было.

В прошлом году был случай, не буду называть направление: один достаточно большой населенный пункт, позиции вокруг него мы достаточно легко сдали без боя.

По логике не только моей, а, например, командования, оперативно-стратегической группировки войск, там две бригады должны были держать минимум месяц.

А они продвинулись за считанные дни, в некоторых местах – за считанные часы.

Подчеркну, я не называю цифры, это просто для представления.

На мои вопросы профессиональный человек ответил: "Вот есть бригада, в этой бригаде есть штатный список.

Есть реальное и фактическое количество людей".

Так вот от фактического количества состава этой бригады на ЛБС (линия боевого соприкосновения – УП) находится 6%, а другой бригады – 11%.

И на мой нелепый, как потом выяснилось, вопрос: "А чего же так мало?", мне ответили: "А это и есть фактически вся имеющаяся в этих бригадах пехота".

Самый большой запрос на пехоту, самая большая смертность в пехоте, самые большие потери – не только погибшими, а и ранеными, пленными, пропавшими без вести, дезертирами – в пехоте.

И меньше всего желания идти в пехоту.

Нам некем воевать уже.

Не то, чтобы совсем некем, но критически необходимое количество людей для того, чтобы воевать, у нас максимально снизилось.

И это связано с нежеланием идти в Вооруженные силы, а также с большим количеством СОЧ.

Это не единственная проблема, но проблема достаточно острая.

"Война изменилась – истории о крепостях можно забыть.

Потому что если раньше, на примере Бахмута, война была за каждый дом и за каждую улицу, то сейчас фактически эта история умирает".

– Как решать проблему с личным составом, когда никто не хочет брать ответственность за мобилизацию в стране?.

– Абсолютно правильный вопрос.

Вы сами на него ответили.

Вопрос мобилизации и вопрос СОЧ – это горячая картошка, которую бросают друг другу, потому что никто не хочет брать на себя ответственность.

Приведу еще один пример.

Примерно год назад мы были с Комитетом в ОТУ (оперативно-тактическая группировка – УП).

Там была возможность пообщаться с командирами соединения бригад и отдельных полков.

Было около двух десятков человек.

Это командиры, которые ведут непосредственные боевые действия, которые несут ежедневные, иногда ежечасные потери, которые лучше знают ситуацию.

Вот мы спрашивали их точку зрения: что надо делать?.

Говорили не все, но все, кто держал слово, говорили одно и то же: максимальная криминализация СЗЧ.

Еще раз: криминализация – не декриминализация, а максимальное усиление ответственности, включая блокировку карточек членов семьи для того, чтобы семьи выпихивали их обратно.

Когда с этими инициативами возвращаешься к военным или к чиновникам, они говорят: "Нет, мы этого делать не будем.

Да, это нужно, но мы сами с этим законопроектом никогда не выйдем".

– Так какой выход?.

– Когда тебе плохо, то кто-то должен брать на себя ответственность.

Невозможно придумать какой-то универсальный способ, каким образом обеспечить бесперебойное четкое пополнение Вооруженных сил.

Для этого должно быть комплексное решение.

Не должно быть единого выхода.

Должны сесть абсолютно разные люди: юристы, демографы, которые должны посчитать, какая, скажем, часть населения является критически необходимой для экономики, которую надо сохранить, а какой, извините, необходимо в какой-то степени пожертвовать для того, чтобы в принципе экономике было где развиваться, чтобы государство было.

Должны сесть также маркетологи, журналисты, психологи, социологи, военные.

И нужно, чтобы все эти люди разработали алгоритм, каким образом привлекать, убеждать, уверять, достучаться до людей, которые бы хотели идти в Вооруженные силы, не боялись, не намеревались уходить из них.

Если у них есть такое намерение, то каким образом на это влиять: материальный стимул, психологический стимул, идеологический, любой-какой.

Должно быть выделено надлежащее количество сформулированных месседжей и перечень лиц, которые с этими месседжами будут выходить к народу.

Безусловно, среди этих людей должны быть в первую очередь президент, министр обороны, главком, возможно начальник Генерального штаба, возможно какие-то авторитетные военные.

Люди медийные, пользующиеся уважением.

Такой группы создано не было.

Вместо этого принцип простой – план, в соответствии с потребностями Вооруженных сил, который спускают на ТЦК.

И ТЦК выполняют его так, как может себе это позволить.

"Никто не хочет брать ответственность за непопулярные вещи.

Гораздо удобнее осуществлять популярные, но бессмысленные или даже преступные решения, извините".

– К чему это все может привести?.

– Рано или поздно оно должно было привести к тому, что имеем сейчас: люди не хотят идти, люди боятся, люди убегают.

Время теряется впустую.

В 2023-ем это было сложнее сделать, чем в 2022-ом.

В 2024-ом еще сложнее, чем в 2023-ем.

В 2025-ом вообще сложно.

На фоне усталости, на фоне рутинизации войны, на фоне огромного количества негативных практик и обстоятельств, которые сложились, на фоне давления на нас со стороны западных партнеров и со стороны российской пропаганды.

Президент умеет хорошо говорить.

Его речи образца 2022 года были правильными.

Когда он к нам обращался с мобилизационными вопросами? Когда это делал министр обороны, любой из них? Когда это делал Главком?.

И поэтому эту пустоту заполняют какие-то более или менее авторитетные медийные персонажи, но у которых большое число подписчиков.

Это должны делать чиновники, которые несут ответственность за свои слова, за судьбу государства в соответствии с ситуацией и со своими конституционными полномочиями.

Никто не хочет брать ответственность за непопулярные вещи.

Гораздо удобнее осуществлять популярные, но бессмысленные или даже преступные решения, извините.

Кто-то должен это сказать.

Решение о 18–22-летних – знаете, в чем его преступность?.

– В чем?.

– Не в том, что мы, как говорят, уменьшили мобилизационный ресурс.

Это поколение в принципе небольшое.

Это как раз тот период, когда рождаемость была не очень высокой.

Если честно, то значительное количество этих людей все равно не пошло бы в Вооруженные силы и нашло бы миллион оснований для того, чтобы этого не делать.

У нас можно сколько угодно снижать мобилизационный возраст, но средний возраст военнослужащих от этого существенно не уменьшается.

Какая разница, у нас не будут воевать 25-летние или 23-летние? Потому что и те, и другие все равно найдут миллион способов для того, чтобы не попасть в армию.

Я сейчас опять же не ругаю, не критикую, а просто констатирую факт.

Что мы сделали? Мы вымели за границу целое поколение людей, которое уже не вернется.

Мы его потеряли не для Вооруженных сил, а для экономики.

Потому что эта война рано или поздно закончится.

Последствия войны – страшные, их трудно подсчитать даже сейчас, а что будет, когда она рано или поздно закончится – даже боюсь думать.

Людей, которые должны были бы принимать активное участие в восстановлении государства, их нет.

По самым скромным подсчетам, у нас выехала по меньшей мере треть этого возрастного сегмента.

И я крепко сомневаюсь, что значительная часть из них вернется.

В чем была логика этого шага? У меня ответа нет.

"Последствия войны – страшные, их трудно подсчитать даже сейчас, а что будет, когда она рано или поздно закончится – даже боюсь думать".

"На самом деле Запорожская область для нас более угрожающая, чем Покровск".

– Какие реальные сценарии для прекращения боевых действий вы видите сегодня?.

– Давайте исходить из реалий.

Я не вижу пока что никаких шансов и никаких шагов для каких-либо переговоров до завершения зимней кампании.

То есть это конец этого года и начало следующего.

Выглядит так, что до февраля – марта Путину нет никаких, с его точки зрения, причин договариваться о чем бы то ни было.

Тактика миллиона порезов или миллиона укусов, как говорил один натовский генерал, она сейчас, с его точки зрения, дает о себе знать.

Что хочет Путин? Насколько я понимаю, он хочет максимально использовать атакующий потенциал.

Он рассчитывает как минимум до конца года овладеть Покровско-Мирноградской агломерацией.

Далее продвинуться в направлении агломерации Константиновка – Дружковка с угрозой Славянско-Краматорской агломерации.

У него есть какие-то планы по Лиману и по Купянску.

И есть продвижение на Южно-Донецком направлении, с как можно более глубоким продвижением в Запорожской области.

На самом деле Запорожская область для нас более угрожающая, чем Покровск.

– Объясните подробнее?.

– Покровская агломерация на данный момент играет роль только с точки зрения сковывания группировки и возможности выиграть время для перегруппировки и построения надлежащих инженерно-фортификационных сооружений в Днепропетровской области.

Для того, чтобы по возможности обезопасить дальнейшее продвижение в сторону Павлограда.

Там враг выходит на оперативное пространство и может создать серьезную угрозу в перспективе в Запорожской области с последующим поглощением.

Россияне имеют гораздо большее разнообразие с точки зрения продвижения и в сторону Днепропетровской области, и в сторону Запорожской.

Выглядит так, что россияне собираются полностью захватить Покровскую и Мирноградскую агломерацию, попытаться максимально продвинуться и в идеале зайти в Константиновку, как минимум инфильтрировать и попытаться начать поглощение так, как это было с Покровском.

И думаю, что у них все равно остается в намерениях увеличивать то, что они называют буферной зоной в Харьковской и, возможно, Сумской области.

В Сумской вряд ли удастся, потому что пока не хватает ресурсов, но в планах это есть.

То есть они хотят монетизировать свои локальные успехи в какую-то конкретику, которую можно будет "продать".

И вот с точки зрения уже этих территориальных захватов, они будут навязывать нам условия, условно говоря, в феврале или в марте.

Думаю, что в марте какое-то теоретически новое окно этих переговоров будет открыто.

Но не раньше, чем российские вооруженные силы попытаются эти планы для себя выполнить.

Не факт, что им это удастся.

Роман Кравец, УП.

Фото Назарий Мазилюк.

Видео: Назарий Мазилюк, Владислав Пилипенко, Андрей Ковш.