Детектив НАБУ Магамедрасулов: Никогда не считал, что Миндич является ключевой фигурой в реализации всех этих проектов

Имя детектива НАБУ Руслана Магамедрасулова до недавнего времени было известно преимущественно узкому профессиональному кругу – тем, кто внимательно следит за работой антикоррупционных органов.

В июле 2025 года оно стало публичным из-за его задержания, ареста и почти пяти месяцев, которые он провел в следственном изоляторе.21 июля 2025 года в квартиру Магамедрасулова ворвались несколько десятков сотрудников Службы безопасности Украины.

Руководителю группы детективов Национального антикоррупционного бюро сообщили о подозрении в рамках уголовного производства, связанного с вопросами национальной безопасности.

СБУ обвинила Магамедрасулова и его отца Сентябра в якобы продаже технической конопли в Россию.

Задержание произошло на фоне событий, которые поставили под сомнение стабильность антикоррупционной инфраструктуры в целом.

На следующий день Верховная Рада Украины проголосовала за законопроект, который фактически лишал независимости НАБУ и САП.

До этого Магамедрасулов более 10 лет работал в Национальном антикоррупционном бюро Украины и был привлечен к расследованиям, связанным с топ-коррупцией, оборонной сферой, деятельностью государственных компаний.

Последние полгода до своего задержания он работал над материалами, которые стали частью спецоперации "Мидас" – одного из самых чувствительных коррупционных кейсов последних лет.

После освобождения из-под стражи 3-го декабря (через несколько дней после обысков у Андрея Ермака и его увольнения из Офиса президента) Руслан Магамедрасулов остается работать в НАБУ, признавая, что риск новых атак на антикоррупционную систему не исчез.

В интервью "Украинской правде" он впервые подробно рассказывает об обстоятельствах задержания 21 июля 2025 года, почти пяти месяцах в одиночной камере СИЗО, работе над операцией "Мидас", давлении со стороны силовых структур и собственных выводах после десяти лет работы в антикоррупционных органах.

Магамедрасулов не упоминает о мести и не называет имен.

Он говорит о системе, в которой детектив может стать объектом преследования быстрее, чем фигурант дела – объектом судебного приговора.

"Подконтрольные власти правоохранители сопровождали резонансные дела Бюро все 10 лет нашей работы"– Мы немного говорили перед началом интервью о том, что вы работали в НАБУ с момента его создания и в принципе никогда не стремились к публичности.

– Никогда не стремился, это не моя история на самом деле.

Моя работа – частично конспиративная.

Поэтому нужно быть все-таки неизвестной личностью.

– Но так уж сложились обстоятельства, что вы стали очень публичным за последние полгода.

Впрочем, сведений о вас очень мало.

Все, что мне удалось найти в открытом доступе – вы из Горловки, там был бизнес ваших родителей.

Потом вы переехали в Киев и уже 10 лет работаете в НАБУ.

Расскажите немного о себе.

– У нас был семейный бизнес: большой логистический комплекс.

Я был в него вовлечен.

Но на определенном этапе понял, что бизнес постоянно подвергался давлению со стороны правоохранителей.

Я спрашивал: за что это, почему так? Все основания были незаконны, и я решил все же понять, что за претензии к нам, и поступил в учебное заведение на предмет "Право".

Учился в Харькове, в (юридическом университете имени – УП) Ярослава Мудрого.

И тогда понял, что большинство этих претензий были искусственно надуманными с целью обогащения определенных лиц.

"Было такое задержание, что я почувствовал себя террористом № 1 в Украине".

– Помогло ли это сохранить семейный бизнес тогда?.

– Помогло.

Я был подключен к семейному бизнесу определенный период, до работы в прокуратуре.

Поэтому да, я давал советы отцу там, где претензии были искусственно выдуманы и в принципе вообще не имели под собой реальной почвы.

– Но потом началась война, и вы вынуждены были покинуть Горловку?.

– В 2014 году я уже работал в прокуратуре.

Два года я был в отделе, который поддерживал введение нового реестра досудебных расследований.

То есть я был как раз тем лицом, которое было причастно к процессу имплементации нового УПК в жизнь.

Документы на конкурс в Бюро я подавал, когда уже был в прокуратуре Краматорска.

– Действительно ли вы знакомы с нардепом Федором Христенко, как об этом сообщал на пресс-конференции глава СБУ Василий Малюк? Как Христенко появился в вашей жизни?.

– Это такая манипуляция на самом деле.

Я работал в отделе, который занимался именно народными депутатами Украины, и коммуницировал со многими.

Поэтому говорить, что я исключительно коммуницировал с Христенко, это ошибочная история.

Коммуникация с ним началась накануне обретения статуса народного депутата Украины.

Но коммуникация с ним и с другими депутатами ничем не отличалась.

Мы не были с ним знакомы до этого.

И тем более в Горловке я с ним никогда не пересекался.

– Расскажите, почему вы решили стать детективом НАБУ?.

– Это была такая комплексная история..

Вообще в 2015 году я уже планировал вернуться в бизнес.

Но мне позвонили мать и друг, и говорят: пойди в НАБУ, это новая история.

Я позвонил в Киев, спросил.

Говорят: да, это действительно новое видение антикоррупционной деятельности; планируется независимый орган, поддерживается международными партнерами, и там точно не будет истории о коррупции.

Поэтому я решил податься.

– Давление существовало все время, пока вы работали в НАБУ?.

– Все 10 лет нашей работы в Бюро кейсы, которые имеют резонансную важность для общества и вообще такие крупно финансовые, всегда сопровождались работниками правоохранительных органов, подконтрольных вертикали власти.

Или они осуществляли защиту на этапе, когда становилось известно о том, что мы по ним работаем.

Были разные случаи разоблачения нашей деятельности.

Если помните, была история по агенту "Катерине", где установили оборудование в конспиративной квартире.

Потом – прослушивание представителей Бюро, установка техники по работникам Бюро, что тоже в отношении меня происходило последние полгода перед задержанием.

Контроль наших технических управлений.

Это же не так сложно на самом деле.

В масштабе государства нас немного, и нас контролировать не так трудно.

Плюс-минус 300 человек.

По сравнению с другими службами, которых 40–50 тысяч, это небольшой объем.

Это такая системная была работа, не стихийная.

"Они считали, что я – центр влияния: на меня надавят, и я вроде бы дам обличительные показания".

– 21 июля 2025 года сотрудники СБУ пришли к вам с обысками.

У вас есть ответ на вопрос, почему они пришли, в частности, именно к вам?.

– Было такое задержание, что я почувствовал себя террористом № 1 в Украине.

Мне понятно, зачем осуществлялись их мероприятия – исключительно с целью давления на НАБУ, на САП, получения важных документов, информации, попытки после этих мероприятий вербовать людей, поскольку все работники Бюро были напуганы.

Многие волновались за свои семьи, за своих родителей.

Что стоит за обысками в НАБУ.

Что касается меня – там несколько причин.

Во-первых, я много работал и многие люди были объектами моей заинтересованности со стороны документирования.

Плюс они сформировали себе такую какую-то картину, что я якобы имею непосредственный контакт с руководством НАБУ и с руководством САП.

То есть в рамках своей деятельности я с ними постоянно коммуницирую.

И они считали, что я – какой-то такой центр влияния: они меня задержат, на меня надавят, и я дам какие-то вроде бы разоблачительные показания.

Вы же понимаете, что я не был конечной целью.

Главные цели были Семен Юрьевич Кривонос и Александр Васильевич Клименко.

Они должны были над ними получить контроль.

Я был просто для них еще одним инструментом достижения цели.

– То есть ваша версия, что на тот момент им не было известно, что вы каким-то образом причастны к операции "Мидас", что вы – тот человек, который устанавливал прослушку в квартире Миндича?.

– Чтобы вы понимали, в конце 2024 – в начале 2025 я участвовал в нескольких аналогичных процессах, не только в операции по "Мидасу".

Поэтому они знали, что я причастен к ним, это как раз была одна из вроде бы претензий в мой адрес, что я работал по определённым направлениям.

– Но о прослушке они на тот момент не догадывались, по вашей версии?.

– На тот момент нет.

– Мы можем немного рассказать о подготовке к операции "Мидас" с вашей стороны?.

Говорят, что я был либо руководителем этой операции, либо занимался следственной работой.

Я хочу, чтобы все поняли, что я выполнял узкий круг задач, которые я именно мог выполнить.

Я не был старшим следователем группы, я вообще не осуществлял следственной деятельности.

Моя задача была реализовать определенные меры в отношении конкретных лиц.

– Какие это меры, мы не можем сказать?.

– К сожалению, да.

Но они в основном стандартные, которые предусмотрены законом об уголовно-процессуальном кодексе.

"Мы слепо верили, что на время войны коррупции быть не может".

– Давайте поговорим об обвинениях, которые звучали в ваш адрес 21 июля 2025 года.

Тогда на пресс-конференции глава Службы безопасности Василий Малюк и генеральный прокурор Украины Руслан Кравченко озвучивали определенные обвинения в вашу сторону.

Подтверждаете ли вы какой-то факт контактов с РФ после 24 февраля 2022 года?.

– Конечно, это неправда, потому что у меня вообще отсутствует какая-либо коммуникация с Рашкой.

И если она была бы, я думаю, что они бы это показали.

Но ее не показали, потому что ее не существует в принципе.

Моя позиция по Украине понятна, четка, прозрачна.

В 2022 году (в начале полномасштабного вторжения – УП) я охранял Офис президента – 24-го февраля или 25-го, мы присоединились к этой команде.

Те, кто остался в Киеве, объединились в группу и приехали в правительственный квартал.

Там мы встретили Дениса Монастырского, нам дали позицию в Офисе президента, центральное это здание.

Вот мы в нем были на определенных этажах.

Дали нам боевые позиции, и мы ожидали там.

– И сколько вы так держали позиции?.

– Наши работники держали больше месяца, но мы снялись.

Потому что мы смотрим, что (российские – УП) парашютисты планировались, но первая ночь, вторая ночь – никто не прилетает.

Поэтому мы решили оттуда сняться и заняли позиции по районам Киева.

А в дальнейшем мы были и в Мощуне, и в Буче были в первые дни после освобождения, выполняли задачи определенные в рамках сотрудничества с СБУ Киева и Киевской области.

– С Олегом Татаровым вы там пересекались?.

– Нет, не видел, и совместных мероприятий у нас не было.

– А чеченцев видели?.

– Чеченцев тоже не видел.

Видели много трупов, даже тех, что поели собаки.

– Это уже после освобождения Киевщины, я так понимаю?.

– Это прямо в первые часы мы выходили, у нас были определенные задачи.

– Далее вы переместились на Запорожское направление?.

– С июля я переместился с командой из Бюро.

Мы присоединились к подразделению департамента и контрразведки СБУ.

Мы были командированы в департамент контрразведки и создали совместную тактически-оперативную группу в Запорожской области.

Работали с ними где-то полгода, и работали довольно эффективно.

Как раз там мы сделали, мне кажется, самую большую работу.

– Но потом вы вернулись к работе в НАБУ.

– Мы слепо верили, что на время войны коррупции быть не может.

К сожалению, в ноябре мы получили информацию, нам сказали: все, ребята, коррупция еще сильнее становится, поэтому надо возвращаться.

Мы снялись, вернулись в Киев и начали работать уже по кейсам, которые у нас были.

"Это уже похоже на какой-то лютый расизм: только по фамилии определять, что я под русским влиянием".

– Вернемся к обвинениям в отношении вас.

Мы услышали кусок вашего разговора, который касается технической конопли.

– Смешная история, к сожалению.

– Я зацитирую: "На уровне государства есть программа, там у них были проблемы с хлопком.

Приезжали какие-то узбеки, они коммуницировали с другими, общались.

[...] Смотри, есть какой вопрос, у отца там есть семена конопли, мне говорят, что они очень востребованы государственной программой Дагестана".

Объясните еще раз, о чем шла речь.

– Здесь даже из содержания разговора понятно, что речь идет об Узбекистане.

– Потому что во втором предложении вы говорите об узбеках.

– И даже в первом я говорю: у них проблемы с хлопком.

А хлопок не выращивается в Дагестане, насколько я знаю.

Почему я знаю об Узбекистане? Потому что мои родители – строители, и они после учебы в 1986 году уехали в Туркменистан.

Это соседняя страна, но они очень тождественны между собой климатом, экономикой.

– Я родилась в Узбекистане, можете мне не объяснять.

– Я часто был в этих странах, отец мой был поставщиком на заводе, и он постоянно циркулировал по этим странам, и в Москву часто летал в то время.

Я понимал, что такое Узбекистан.

Но я не понимал, что такое Дагестан – я там никогда долго не жил, несколько раз посещал в детстве, и все.

"Мне передавались намеки на то, чтобы я не коммуницировал никоим образом с представителями СМИ.

Потому что я давал интервью, через адвокатов давал определенные объяснения относительно своего задержания".

– Я так понимаю, потому что отец из Дагестана...

– Да, мой отец по национальности лезгин, и я тоже.

– В принципе, легко слепить: дагестанец – значит, продает техническую коноплю в Дагестан.

– Слушайте, это уже похоже на какой-то лютый расизм.

Только по фамилии определять, что я отношусь к русскому влиянию или еще что-то.

Это просто предположение, которое обосновывается какими-то абсолютно выдуманными аргументами.

– У вас есть понимание, сколько времени вас прослушивали? Это были сотрудники Службы безопасности Украины, я так понимаю?.

– Да.

Мы предполагаем, что это осуществлялось примерно полгода.

Не в рамках уголовного производства, а в рамках так называемых ОТКМ (оперативно-тактические координационные мероприятия – УП), антитеррористических мероприятий.

То есть это вообще история, которая не подпадает под УПК.

Такой инструмент вообще придумывался для реализации контртеррористической деятельности или контрдеятельности против разведывательной деятельности Рашки или их союзников.

А в данном случае они использовали эти меры исключительно по работникам Бюро, что, по моему мнению, является прямым нарушением закона.

– Так же, я так понимаю, прослушивались ваши родители?.

– Прослушивались.

Работали по всем.

За полгода контроля квартир, машин, телефонов, контактов моих они смогли единственное, что найти, это подозрение мне по одному разговору.

Который не имеет никакого продолжения, потому что Юсуф (собеседник Магамедрасулова – УП) сказал потом, что его товарищу не интересна эта информация, и все, мы завершили какую-либо коммуникацию.

Для того чтобы подтянуть эту историю еще как-то, они сделали искусственную переписку отца в Телеграме – стандартная история вообще, уже даже смешно.

Потому что при получении НСРД (негласных следственных розыскных действий) ты получаешь доступ к непосредственно самому аккаунту и в принципе можешь с него уже переписываться.

– Там, кажется, был прейскурант, и он был в гривне.

– Он был на украинском языке даже.

– То есть в Дагестан присылали прейскурант на украинском языке и в украинской национальной валюте, да?.

– Смешная история.

Много таких кейсов, где люди отсидели несколько месяцев в СИЗО, где, мы так понимаем, кто-то искусственно создает какие-то переписки.

Отцу моему 65 лет, он в Телеграме в основном созванивается, он почти никогда не пишет, короткие слова.

А тут прямо такой разговор содержательный, где мое имя повторяется раза 3 или 4.

А в конце пишется: надо же это конфиденциально делать.

Они общаются все время с именами, всем остальным, а в конце напоминают о конфиденциальности.

Такая дешевая постановка, абсолютно вымышленная переписка.

Мы этим занимаемся.

Я думаю, что будет там результат, чтобы доказать.

– Можем, наверное, только догадываться, какие еще дела таким образом были сфабрикованы, которые касаются не сотрудников Национального антикоррупционного бюро, а представителей бизнеса, например.

– Даже в моей работе есть несколько таких кейсов.

Это представители бизнеса, где доказательства были или в Телеграме, или в электронной почте.

И там тоже такие мелочи, которые указывают или размер НДС, или закон на украинском.

И в суде когда открыли, говорят: так, смотрите, здесь украинское законодательство, потом российское, что-то происходит не то.

"История с "кошельком" Клименко – просто абсурдная".

– Расскажите об условиях содержания.

Я так понимаю, вас удерживали в Лукьяновском СИЗО?.

– Первый день после задержания меня доставили в ИВС, изолятор временного содержания в Киевской области.

И в дальнейшем, уже после того, как вынесли решение в Печерском суде, меня доставили в СИЗО на Лукьяновке.

Я получил камеру.

Как говорил один из оперативников, "это худшее, что у нас есть, поэтому извини".

– Насколько я понимаю, вы были под постоянным видеонаблюдением?.

– Постоянное видеонаблюдение и меры внутрикамерной разработки.

То есть я был полностью изолирован от общения с кем-либо, за мной постоянно приходили отдельные оперативные работники, сопровождали меня всюду.

– Вас продолжали держать под стражей, рассчитывая на то, что вы дадите какие-то важные показания.

О ком и что вы могли рассказать?.

– Мне передавались намеки на то, чтобы я не коммуницировал никоим образом с представителями СМИ.

Потому что я давал интервью, через адвокатов давал определенные объяснения относительно своего задержания.

Даже в суде, если вы видели, меня охраняли уже по восемь человек, окружали мой бокс.

Я понимаю их, у них было указание руководства, чтобы максимально исключить мою коммуникацию с представителями СМИ.

Поэтому я был максимально изолирован в части коммуникации, чтобы не было никакой возможности со мной общаться.

То есть у меня была одна возможность в первый период, я там дал какие-то комментарии.

После этого все ухудшилось, и я уже не мог давать даже никаких комментариев, находясь в суде или в СИЗО.

– Вы говорите о "задачах".

С вашей точки зрения, кто их давал и как выглядела цепь выполнения?.

– Кто именно давал – сказать не могу.

Я не занимался документированием и почти пять месяцев провел в СИЗО.

Но для меня очевидно: это осуществлялось в рамках вертикали власти.

– То есть, вероятно, речь идет об Офисе президента?.

– Я как работник Бюро не могу оперировать предположениями.

Задокументированных доказательств этого, насколько мне известно, нет.

Но если посмотреть на поведение судов, СБУ, Офиса генерального прокурора, оно было удивительно синхронным.

При отсутствии любой полноценной доказательной базы начали "создавать" экспертизы.

Я работаю более 10 лет и знаю: экспертизы обычно длятся месяц, иногда – полгода.

А здесь их делали за день или за несколько дней.

– Пытались ли на вас давить, чтобы вы дали нужные показания? Возможно, предлагали "сделки": скажешь что-то о Клименко или Кривоносе – и выйдешь?.

– Это не делается напрямую.

Сначала человека пытаются сломать, создать условия, при которых он будет готов к "коммуникации".

Мне косвенно передавали сигналы: надо сотрудничать, "дружить", давать "правильные" показания.

Но никакой конкретики не было – очевидно, чтобы я не мог это задокументировать или передать руководству.

– Правоохранители неофициально коммуницировали журналистам "Украинской правды", что вы – очень важный человек для Семена Кривоноса и особенно для Александра Клименко, мол, вы его "кошелек".

Что вас на самом деле связывает с Клименко?.

– История с "кошельком" – просто абсурдная.

Во время обысков они видели и квартиру моей невесты, и мою квартиру.

Там нет никакого состояния.

Квартира, купленная по программе "е.

Оселя" в 2024 году.

Старое жилье без ремонта.

Они же открыто говорили: "Мы ищем деньги".

Какие деньги? В Днепре нашли 2,5 тысячи евро, и они просто исчезли.

Это были все мои сбережения на тот момент.

Эти представления – об "общаках", черном налете – это проекция их собственного опыта.

В НАБУ такого не существует.

У нас все четко регламентировано.

Если ты работаешь – ты работаешь, а не носишь чей-то "кошелек".

С Клименко мы знакомы много лет, еще с первого набора НАБУ.

Коммуницировали в рамках работы, не более.

Все остальное – выдумка.

Мы не были друзьями, не праздновали вместе, не отдыхали.

"В "Мидасе" есть серьезные вещественные доказательства, и я надеюсь, что детективы НАБУ доведут дело до конца в рамках закона".

– Какие перспективы этого дела сейчас?.

– Если бы вы спросили меня до 21 июля, я был бы уверен, что его закроют – там нет ничего.

Но после того, как я увидел процессуальное поведение всех участников, мое представление о правовой системе серьезно изменилось.

Это выглядит как советский принцип: "был бы человек – статья найдется".

И это страшно.

Потому что если так работают в отношении работников НАБУ, людей, которые понимают право и процедуры, то что тогда происходит с обычными гражданами или журналистами?.

– Почему вам, по вашему мнению, изменили меру пресечения? Может ли это быть связано с обысками у Ермака и невручением ему подозрения? Это могло быть частью негласной сделки?.

– Думаю, это комплекс причин.

Было много попыток, чтобы я, выйдя, "исчез", не коммуницировал со СМИ и сделал вид, что ничего не произошло.

Что касается кейса Ермака – это отдельная история.

В "Мидасе" есть серьезные вещественные доказательства, и я надеюсь, что детективы НАБУ доведут дело до конца в рамках закона.

– Видите ли вы личные риски для себя сейчас, когда дело передано в Офис генерального прокурора?.

– После публичного сообщения руководителя ОГП я воспринимаю любой сценарий как возможный.

Для меня это прозвучало как прямая угроза – и не только мне.

Если говорить честно, в правовом государстве этого кейса вообще не должно было бы существовать.

Он построен буквально "из ничего".

– Под преследование попала и ваша семья?.

– Да.

Причем это делалось демонстративно.

За сестрами велось визуальное наблюдение, за родственниками – аудио- и видеоконтроль.

Машины постоянно стояли одни и те же – не для документирования, а для давления.

Были и другие истории: давление на друзей, избиения, удержание несколько дней для выбивания показаний.

Это была системная работа – и в Киеве, и в Днепре.

– Во время пребывания под стражей вы сказали, что Миндич – это лишь верхушка айсберга.

Что вы имели в виду?.

– Поясню.

Изначально наша работа касалась Министерства обороны и деятельности Карлсона в этом направлении.

Именно это было основным мотивом начала расследования.

Я никогда не считал, что Миндич является ключевой фигурой в реализации всех этих проектов.

Это просто невозможно с точки зрения масштаба и механики выполнения.

– Тогда кто был ключевым?.

– На данном этапе я не могу этого сказать.

Следствие продолжается, окончательных процессуальных решений еще не принято.

– Но мы можем увидеть в материалах дела представителей высшего руководства государства?.

– Я надеюсь, что да.

Но есть старая и очень точная фраза: главное не то, что мы знаем, а то, что мы можем доказать.

Не все знания могут стать доказательством в суде.

В материалах будут только те факты, которые мы способны доказать должным образом.

– Сейчас многие говорят, что судебное разбирательство по "Мидасу" может длиться годами, как это было, например, по делу Насирова.

Вы разделяете эти опасения?.

– К сожалению, да.

У меня самого есть кейсы, которые рассматриваются годами.

Для нас это чрезвычайно болезненный вопрос, потому что от этого зависит понимание результатов нашей работы.

Есть, например, дело ОГХК – оно до сих пор не завершено.

Причины – комплексные: законодательство, УПК, судебная практика, политический фактор.

У нас был кейс с девятью обвиняемыми.

Те, кто участвовал в таких процессах, понимают: это почти невозможно рассмотреть.

Девять человек могут по очереди болеть, и процесс никогда не сдвинется.

"Вопрос независимости Бюро остается критическим.

21 июля мы увидели, как могут действовать абсолютно незаконно – просто принять решение, атаковать и сделать".

– Ваш кейс и кейс Виктора Гусарова многие связывают с попытками демонтажа антикоррупционной системы.

Видите ли вы сейчас риск новой атаки на НАБУ и САП?.

– Да, к сожалению, вижу.

Ситуация принципиально не изменилась.

Вопрос независимости Бюро остается критическим.

21 июля мы увидели, как могут действовать абсолютно незаконно – просто принять решение, атаковать и сделать.

Это перманентный процесс, и его невозможно решить раз и навсегда.

Единственное, что реально работает – внимание общества, медиа и международных партнеров.

Когда все действуют как единый оркестр, тогда институции можно защитить.

– В какой момент вы поняли, что все может пойти по худшему сценарию?.

– В первые дни после событий 21 июля.

Я тогда подумал: все, 10 лет работы, и нас просто упразднят или превратят в подконтрольный орган.

Честно говоря, я уже опустил руки.

Хотя у них были серьезные намерения найти на меня хоть что-то, они провели более 100 обысков по всем моим контактам.

– В рамках вашего дела было проведено более 100 обысков?.

– Да.

Больше сотни.

Были зафиксированы случаи избиения людей, людей удерживали по несколько дней, требовали показания против меня.

Это была репрессивная машина.

– Какие личные выводы вы сделали после СИЗО и всего пережитого?.

– Я понял, что просто заработался.

За 10 лет я почти не отдыхал.

У меня накопилось более 200 дней отпуска.

Это был чрезвычайно нервный и изнурительный период.

Плюс две сложные операции на голове – в марте и мае.

И после этого – СИЗО.

Очевидно, что мне нужен отдых.

– Но вы остаетесь работать в НАБУ?.

– Да, пока остаюсь.

Есть еще другие кейсы, которые нужно довести до конца.

Севгиль Мусаева, УП.