Степан Бандера как главный враг Кремля: как РФ сама создала то, с чем теперь пытается воевать

1 января имя Степана Бандеры традиционно становится поводом для информационной истерики в России. Российские телеканалы, политики и пропагандисты десятилетиями называют его "главным нацистом Украины", "идеологом войны против России" и "символом угрозы".

Парадокс в том, что именно эта многолетняя кампания превратила Бандеру из исторической фигуры ограниченного масштаба в один из самых узнаваемых украинских символов в мире.

Фокус разобрался, как именно российская и советская пропаганда сделала Бандеру тем, кем он никогда не был в реальной истории.

Реальный масштаб фигуры Бандеры

В научной историографии Бандера не рассматривается как центральная фигура украинского освободительного движения ХХ века. Он был одним из руководителей Организации украинских националистов, возглавил радикальное крыло ОУН но:

• не был командиром УПА;
• не руководил боевыми действиями;
• не находился на территории Украины большую часть Второй мировой войны.

В 1941 году после провозглашения Акта восстановления Украинского государства Бандера был арестован нацистами и до 1944 года содержался в концлагере Заксенхаузен. Этот факт зафиксирован в немецких архивных материалах и исследованиях, в частности в трудах историков Института современной истории в Мюнхене.

После войны Бандера жил в Западной Германии, занимался деятельностью в эмиграционных структурах и не имел прямого влияния на события в УССР. В 1959 году его убил агент КГБ Богдан Сташинский — факт, официально признанный на судебном процессе в ФРГ в 1961 году.

До конца 1980-х годов Бандера не был массовым символом ни для советских украинцев, ни для международного сообщества.

Как советское государство создало "универсального врага"

После ликвидации вооруженного сопротивления УПА советская власть не отказалась от темы "бандеровцев". Наоборот — она сделала ее инструментом внутреннего контроля.

Впрочем, выбор именно Степана Бандеры как главного символа врага не был случайным. Советская пропаганда сознательно остановилась на фигуре, которая отвечала сразу нескольким важным критериям.

Во-первых, Бандера уже был мертвым и недосягаемым. После его убийства он уже не мог ни опровергнуть обвинения, ни дать альтернативную версию событий. Это позволяло приписывать ему любые преступления, идеи и намерения — без риска публичного ответа.

Во-вторых, Бандера не ассоциировался с конкретным советским поражением, как, например, отдельные бои УПА или региональные восстания. Его образ был достаточно абстрактным, чтобы объединить под одним именем различные формы сопротивления — от подполья 1940-х до диссидентов 1960-1970-х годов.

В-третьих, Бандера был удобен для пропаганды именно потому, что его реальная роль в военных событиях была ограниченной. Это давало возможность создать миф, не привязанный к точным фактам, датам и документам. В советском нарративе он превратился не в историческую фигуру, а в персонифицированное "зло", ответственное за все — от вооруженного сопротивления до "идеологического заражения" Украины.

Именно поэтому в советских учебниках, пропагандистских фильмах и материалах КГБ слово "бандеровец" перестало означать конкретного человека или организацию. Оно стало ярлыком, который применяли к любым формам украинского национализма, диссидентов, культурного сопротивления, даже к бытовому "инакомыслию" в Западной Украине.

Об этом прямо пишет Тимоти Снайдер в книге The Reconstruction of Nations, отмечая, что советская власть намеренно персонифицировала антисоветское движение, потому что образ конкретного "врага" легче демонизировать, чем сложные исторические процессы.

Именно в этот период Бандера превращается в мифическую фигуру, ответственную за все — от послевоенного сопротивления до "угроз единству СССР".

Этот миф оказался настолько удобным, что без существенных изменений был унаследован уже современной российской пропагандой.

После 1991 года: миф, который не был нужен Украине

После обретения независимости Украина не создавала общенационального культа Бандеры. В 1990-х и 2000-х годах его фигура оставалась регионально чувствительной и вызывала споры внутри страны.

Как показывают социологические исследования, до 2022 года Бандера не имел однозначно высокого уровня поддержки или "уважаемого статуса" на общеукраинском уровне: по данным совместного опроса Фонда "Демократические инициативы" и социологической службы Центра Разумкова, лишь около 49,6% украинцев считали деятельность Бандеры скорее положительной, тогда как 11% имели негативное отношение, а остальные — неоднозначное или не определились. Эти цифры показывают, что отношение к его фигуре было широко разделенным и зависело от региона и контекста, а не единодушно уважаемым или общенациональным символом.

Иными словами, Украина не нуждалась в Бандере как символе — вплоть до момента, когда эту потребность создала Россия.

2014 год: Бандера как оправдание агрессии

После Революции достоинства российская пропаганда не просто "реанимировала" советский миф о бандеровцах — она перевела его в режим постоянной информационной войны. Уже с февраля-марта 2014 года слово "бандеровцы" стало одним из ключевых маркеров в лексиконе российских государственных медиа и официальных лиц.

Его применяли не как исторический термин, а как универсальный пропагандистский ярлык, который последовательно расширяли: сначала — в отношении участников Майдана, затем — в отношении новой украинской власти, далее — в отношении добровольческих батальонов, Вооруженных сил Украины, а затем — в отношении всего украинского общества в целом.

Этот процесс был не хаотичным, а структурированным и управляемым.

В 2014 году российские телеканалы — прежде всего "Россия 1", "Первый канал" и НТВ — систематически подавали Революцию достоинства как "бандеровский мятеж". В сюжетах Майдан изображали не как гражданский протест, а как управляемый "националистический переворот", за которым якобы стоят "последователи Бандеры".

Этот нарратив был важен по нескольким причинам: он лишал Майдан легитимности в глазах российской аудитории; снимал с России ответственность за вмешательство, подавая его как "реакцию на угрозу", и сразу вписывал события в знакомую советскую схему "борьбы с фашизмом".

Именно тогда в российских новостях появляется формула "бандеровцы в Киеве", которая не имеет никакой связи с реальной биографией Степана Бандеры, но идеально работает как эмоциональный триггер.

С 2014 года этот нарратив переходит из телевизионных ток-шоу в официальные заявления российских властей.

Владимир Путин неоднократно использовал термины "националисты", "неонацисты" и "бандеровцы" в одном смысловом ряду, описывая события в Украине. Так же действовал и российский МИД, который в своих коммюнике и заявлениях для международной аудитории регулярно апеллировал к "возрождению нацизма в Украине".

Таким образом сформировалась упрощенная, но эффективная схема, предназначенная как для внутреннего, так и для внешнего потребителя: Украина — Бандера — нацизм — угроза — "вынужденная оборона России".

Эта логика позволяла Кремлю подменять причины войны моральным оправданием, апеллируя к сакрализованной для российского общества теме Второй мировой войны.

Расширение образа: от "бандеровцев" до всех украинцев

Отдельным этапом стало намеренное расширение образа врага. Если в 2014-2015 годах "бандеровцами" в российских медиа называли преимущественно активистов и военных, то впоследствии этот ярлык начали применять к украинскому языку, культуре, украинской идентичности как таковой.

Фактически произошла дегуманизация украинцев через символ, который был знаком и понятен российской аудитории еще с советских времен. Бандера в этой схеме перестал быть человеком — он стал обозначением "неправильного украинца".

Этот механизм подробно описан в западных аналитических отчетах. В частности, Atlantic Council в своих материалах о российской дезинформации отмечает, что Кремль системно использует исторические травмы и символы Второй мировой войны для легитимизации современной агрессии.

Аналогичные выводы содержатся и в исследованиях Центра стратегических коммуникаций и информационной безопасности, который фиксирует повторяющуюся модель: создание образа "нацистского врага" — моральное оправдание насилия — мобилизация общества.

Однако есть парадокс результата.

Пытаясь использовать Бандеру как инструмент демонизации, российская пропаганда достигла противоположного эффекта. Постоянное повторение этого образа сделало его узнаваемым далеко за пределами Украины, превратило его в маркер сопротивления, лишило Кремль монополии на трактовку символа.

В итоге Бандера стал не аргументом против Украины, а зеркалом российской пропаганды, которое показало ее собственные страхи и методы.