Отложенная инерция: станут ли протесты в Иране новой войной на Ближнем Востоке

Война с Израилем сильно ударила по самолюбию, гордости и достоинству иранцев, и значительная часть общества связывает поражение именно с действиями режима.

В Иране уже несколько суток продолжаются антиправительственные протесты, которые стали самыми масштабными с 2022 года. Президент США Дональд Трамп пригрозил вмешательством США, если власти Ирана будут применять силу против мирных протестующих. На это советник Верховного лидера Али Хаменеи ответил предупреждением о дестабилизации на Ближнем Востоке в случае вмешательства.

Но стоит ли сейчас ожидать серьезных изменений в стране? Значительно легче комментировать позиции Али Хаменеи или Масуда Пезешкиана, чем Трампа. Откровенно говоря, неизвестно, означают ли его слова реальную готовность применить силу против Ирана, или это очередная пустая угроза. В отличие от Израиля, где Нетаньяху действительно стремится ко второму раунду конфликта, и израильтяне активно действуют на иранском направлении, о чем свидетельствует информационная активность в социальных сетях. А вот позиция США относительно внутренней нестабильности в Иране остается менее понятной.

Проблема в том, что протесты могут иметь успех только при условии наличия понимания будущего, или по крайней мере представления о том, каким люди хотели бы его видеть. Сейчас у меня сложилось впечатление, что этого нет: это скорее протест отчаяния.

Люди в Иране выходят на улицы из-за потери средств к существованию и падения курса риала, что бьет по тем слоям населения, которые ранее поддерживали режим. Но готовы ли они к радикальным действиям, здесь у меня ответа нет. Мне кажется, что не очень готовы. Полгода назад прогнозировали быстрое падение режима после войны, но этого не произошло; вместо этого проявилась отложенная инерция осознания поражения, которая сейчас активизируется.

Война сильно ударила по самолюбию, гордости и достоинству иранцев, и значительная часть общества связывает поражение именно с действиями режима. Разные слои населения и эксперты по-разному оценивают причины неудач. Кто-то обвиняет Корпус стражей Исламской революции, который фактически контролирует государство, кто-то - умеренных руководителей, как Масуд Пезешкиан и его команду, которые находились у власти на момент 12-дневной войны. Кто-то возлагает ответственность на Али Хаменеи или саму модель исламского управления, а кто-то, наоборот, критикует отход от принципов Хомейни.

Палитра мнений широка, и ключевой вопрос остается открытым: если не исламское государство, то что взамен? Возвращение к монархии внутри страны маловероятно, ведь большинство монархистов живет за рубежом. Оппозиция слабая и разобщенная, попытки объединения в основном терпят неудачу, часто из-за фактора сына шаха. Напряжение растет, проблемы накапливаются, но конкретного варианта выхода из этих проблем пока не просматривается. Пезешкиан, в отличие от предшественников, пытается вести переговоры, прислушиваться и коммуницировать с обществом, что отличает его от бывшего президента Ибрагима Раиси.

Пока трудно предсказать падение режима, но эти протесты точно приведут к накоплению ошибок и углублению раскола в элитах. Некоторые сигналы уже на это указывают, и вполне возможно, что часть политических и духовных элит Ирана (причем это не только умеренные политики, но и часть священнослужителей), может снова поднять вопрос отмены принципа "вилаят-е факих", который закрепляет власть Верховного лидера и которым изначально эти элиты были недовольны. Тогда может прозвучать аргумент: давайте отменим принцип "вилаят-е факих", вернемся к базовым идеям революции 1979 года, которая провозглашала Иран республикой, и уберем политическую надстройку в виде института Верховного лидера. То есть ликвидируем саму должность Верховного лидера.

Сейчас, конечно, никто не может устранить Али Хаменеи, но в случае его смерти есть все шансы, что нового лидера могут и не избрать. И именно тогда могут произойти действительно серьезные системные изменения. Если значительная часть политической элиты придет к выводу, что принцип "вилаят-е факих", институт Верховного лидера с его тотальным контролем над внутренней и внешней политикой, а также роль Корпуса стражей Исламской революции - это главное препятствие развитию государства, тогда вариант трансформации власти становится возможным. Это очень гипотетический сценарий, его сложно представить, но он не является нулевым.

Если же говорить о внешнем контексте, в частности о Соединенных Штатах и Израиле, то ситуация становится еще сложнее. Израильтяне и так активно работают против Ирана - в частности через Ирак. Они проводят активные мероприятия, информационные и психологические операции. За последний год фактически развернута масштабная кампания против Ирана. Внешне это иногда выглядит как едва ли не объятия между иранской оппозицией и Израилем, но на самом деле этого нет - это элемент пропаганды. В то же время угроза войны реальна, и это можно утверждать довольно уверенно. Особенно в первом полугодии 2026 года риски как никогда высоки.

Для Биньямина Нетаньяху здесь есть еще один важный фактор - выборы. Пойдет ли он на досрочные выборы или проведет их в запланированные сроки осенью? Если он выберет досрочные выборы, ему выгодно действовать немедленно. Если же нет - тогда активные действия возможны в конце зимы или в начале весны.

Не исключено, что в этой логике угрозы Дональда Трампа могут выглядеть не столько как помощь Израилю, сколько как оскорбление народа Ирана. Пезешкиан это понимает и старается не обострять ситуацию, делая ставку на диалог. В некотором смысле он действительно сдерживает дальнейшую эскалацию. Другой вопрос - оценят ли это консерваторы. Скорее всего, нет. Для них его умеренность выглядит как слабость и как сознательная попытка настроить общество против них.

В итоге имеем очень шаткую ситуацию с большим количеством неопределенностей. Но в отличие от 2019-го или 2022 года, сейчас совпал целый ряд факторов - и внутренних, и внешних. Тогда такого сочетания не было. А тут и проигрыш в войне, и тяжелая экологическая ситуация, и экономические проблемы, и возобновление санкций сходятся в одной точке. Из-за этого шансы на изменения растут, но они все равно не определены окончательно. Рисков сейчас больше, чем раньше, и общество тоже в этом не однородно.

Игорь Семиволос, директор Центра ближневосточных исследований, специально для Главреда