"Мы не подготовлены ни к чему": глава Anduril о том, почему США проигрывают гонку вооружений

Кристиан Броуз шесть лет был главным советником сенатора Джона Маккейна по вопросам национальной безопасности, а затем стал самым молодым в истории руководителем аппарата сенатского Комитета по вооруженным силам. В этой роли он получил доступ к секретным брифингам о реальном соотношении сил между США и Китаем. Увиденное настолько его встревожило, что в 2020 году он написал книгу "The Kill Chain" ("Цепочка поражения") - тревожный манифест о том, как Америка теряет военное превосходство.

"Цепочка поражения" - это базовый военный термин, описывающий три шага любой боевой операции: понять, что происходит; решить, что делать; нанести удар. Главный тезис Броуза: американская военная машина выполняет эту цепочку слишком медленно, а бюрократия Пентагона не способна внедрять технологии, которые могли бы её ускорить.

После ухода из Сената Броуз возглавил стратегическое направление в Anduril Industries - оборонном стартапе, который сейчас строит в Огайо завод на 5 миллионов квадратных футов для массового производства автономных боевых систем. В разговоре с ведущим подкаста School of War он объясняет, почему уроки Украины нельзя просто скопировать для войны с Китаем и что нужно изменить, пока не стало слишком поздно.

---

Аарон Маклин: Сегодня у нас в гостях Кристиан Броуз - президент и директор по стратегии компании Anduril Industries. За плечами у него долгая карьера на государственной службе: он был руководителем аппарата Комитета Сената по вооруженным силам при сенаторе Джоне Маккейне, работал в Госдепартаменте при госсекретарях Райс и Пауэлле. Кристиан, спасибо, что пришли.

Кристиан Броуз: Спасибо за приглашение. Давно слежу за вашей программой, рад быть здесь.

Аарон Маклин: Тем для разговора много. Хочу обсудить состояние военного дела в 2025 году и на перспективу 2026-го, поговорить об Anduril. Но давайте начнем с биографического ракурса. Вы занимаетесь этим уже четверть века - государственная служба, оборонная промышленность, большую часть времени фокус на вопросах обороны. Если бы вы могли вернуться к себе образца 2009-2010 года и поговорить с тем человеком - что бы его больше всего удивило в том, что вы знаете сейчас? Что разошлось с вашими тогдашними представлениями о месте Америки в мире с точки зрения оборонных технологий и стратегии?

Эрозия американского военного превосходства

Кристиан Броуз: Отличный вопрос. Есть личный ответ и профессиональный. Личный - если бы я сказал себе в 2009-2010 году, чем буду заниматься в 2025-м, я бы ни за что не поверил. Карьеры в Вашингтоне делают неожиданные повороты.

В более широком смысле меня бы удивило, насколько сильно ослабло наше военное преимущество. Тогда воспринималось как данность, что у Америки есть нечто вроде военного доминирования. Да, многие следили за Китаем, но фокус был не там - ни в стратегии национальной безопасности, ни в оборонной стратегии. Предполагалось то, что было верно очень долго: мы можем идти куда хотим, делать что хотим, у нас военное превосходство над любым противником. Удивительно, как быстро это превосходство размылось - до такой степени, что сейчас мы видим паритет в ряде областей. И это станет устойчивой чертой нашего мира, особенно в отношениях между США и Китаем.

Аарон Маклин: Давайте углубимся. В интервью Wall Street Journal в этом году вы сказали журналистке Кейт О'Делл: "На всех уровнях наша концепция военной мощи и промышленная база, которую мы оптимизировали для её создания, системно ошибочны". Разберем по частям. В чем именно наше понимание военной мощи ошибочно? Где теряем технологическое преимущество - помимо вопросов массового производства и глубины боезапасов?

Кристиан Броуз: Эти вещи связаны. После холодной войны Америка была на голову выше конкурентов. Мы верили, что благодаря этому превосходству можем полагаться на модель военной мощи, которая выглядит как небольшое количество высокотехнологичных систем. За этим стояло допущение о характере войны: если мы окажемся в конфликте, он продлится недолго - дни или недели. Мы не израсходуем много оружия, не потеряем много боевых систем или людей. Нам не придется иметь дело с затяжным конфликтом.

Сейчас, глядя на войну в Украине и на Ближнем Востоке, мы понимаем: эти допущения больше не работают. Как готовиться к войне, которая затянется на месяцы и годы? Как противостоять конкурентам с сопоставимыми военными возможностями? Как поддерживать боевые операции, промышленное производство и восполнение сил в затяжном конфликте? Мы не готовы ни к чему из этого. Наши инструменты для этого не приспособлены.

Последние 30-40 лет - историческая аномалия. Если посмотреть, как Америка думала о конфликтах, о войне, о промышленной базе на протяжении своей истории и как добивалась успеха - это выглядело скорее так, как я описываю, а не как этот аномальный период колоссального превосходства.

Аарон Маклин: Даже New York Times теперь бьет тревогу по этим вопросам.

Кристиан Броуз: Представьте себе.

Аарон Маклин: Я сам удивился. Надеялся хотя бы на пару сносок на вашу книгу, но, видимо, это слишком.

Кристиан Броуз: Это высокая похвала.

Аарон Маклин: Я не нашел, с чем не согласиться. Материал отличный. Но был ли в вашей карьере момент, когда вы впервые почувствовали тревогу? Вы написали книгу "The Kill Chain", которая развернула эти темы раньше многих. Был какой-то момент, который вас встряхнул? Или вы с самого начала были частью небольшой группы людей, которые всё понимали, просто никто не слушал?

Прозрение в Сенате

Кристиан Броуз: Для меня это было постепенное осознание во время работы в правительстве, особенно в последние четыре года жизни сенатора Маккейна, когда я был руководителем его аппарата в Комитете по вооруженным силам - с 2014 по 2018 год.

Есть старая поговорка, которую приписывают Киссинджеру: в правительстве интеллектуальный капитал тратишь, а не накапливаешь. Мой опыт был противоположным. Каждый день ко мне приходили люди с информацией - совещание за брифингом, брифинг за брифингом. Настоящий парад информации. Преимущество моей позиции было в том, что я видел всю картину целиком. У меня была команда, которая занималась отдельными направлениями - кораблестроение, авиация, сухопутные силы. Мне представляли всё вместе. Министерство обороны работает так же: каждый приходит со своим участком, а я видел всё вместе и замечал закономерности по всем объединенным силам, по всей оборонной программе.

Постепенно пришло осознание: мы не там, где должны быть. Наше преимущество размывается. Наши программы архаичны. Мы не двигаемся достаточно быстро, чтобы справиться с угрозой, и не используем возможности, которые дают технологии.

Но конкретный момент, который всё связал воедино - это секретный брифинг, который попытался рассмотреть всё в совокупности и оценить, как соотносятся "красные" и "синие". Скажем так: выводы оказались неутешительными. Они резонировали с моим опытом - я видел это по кусочкам, брифинг за брифингом, и наконец увидел всё вместе. Это побудило нас с сенатором Маккейном попытаться донести эту картину до других членов комитета и Сената. Большинство просто не обращало на это внимания, не могло погрузиться так глубоко. Но когда погружаешься - картина по всей совокупности сил и программ довольно тревожная.

Аарон Маклин: Можете диагностировать проблему в целом - как мы здесь оказались? В "The Kill Chain" вы начинаете анализ раньше, чем многие другие. Обычно отсчет ведут от конца холодной войны и "Тайной вечери" - консолидации оборонной промышленности. Вы прослеживаете проблему в саму холодную войну, к росту бюрократии. Итак, высшие эшелоны власти осознают проблему уже больше десятилетия. Сейчас 2025 год, и нельзя сказать, что тренды решительно развернулись в нашу пользу. В чем природа самой проблемы?

Корни бюрократического паралича

Кристиан Броуз: Отличный вопрос. После Второй мировой - масштабной мобилизации промышленной базы и привлечения коммерческой индустрии, того, что и выиграло войну - мы хорошо стартовали в начале холодной войны. Но затем последовала неизбежная реакция: растраченные деньги, безответственность. Началась попытка бюрократизировать "долгие сумерки" холодной войны.

По-настоящему это развернулось при Макнамаре. Как создать централизованное планирование? Если посмотреть на истоки, поражает, насколько это восходит к социалистическим, почти коммунистическим теориям - примат государства, необходимость регулировать промышленность, устранить непредсказуемость капитализма и заменить её централизованным государственным планированием. Это и есть система PPBE - планирование, программирование, бюджетирование, оценка.

Когда мы успешно работали в 1970-80-х, это происходило потому, что мы обходили эту систему - эффективно работали в засекреченных программах, создавая то, что стало доктриной AirLand Battle, глубоким ударом, - всё, что было продемонстрировано в первой войне в Заливе.

Но после холодной войны эта система не изменилась - не было причин её менять. Система существует до сих пор. И базовые допущения, четко сформулированные в 1950-60-70-х, гласили: инновации - пройденный этап. Мы уже создали нужные военные возможности, теперь просто нужно эффективно управлять промышленной базой. Сама возможность инноваций, прорывов, технологических изменений была исключена как ненужная.

Проблема сегодня - именно то, что эта бюрократическая система считала преодоленным и неважным: прорывные технологические изменения, изменения в среде угроз. Мы пытаемся справиться методами централизованного планирования с силами, которые государство не контролирует.

Основная часть капитала на исследования и разработки сейчас тратится не государством - даже близко. Всё в частном секторе. Технологии, которые двигают нас вперед, исходят из частного сектора и коммерческих технологий, а не из государственных лабораторий. А государство по-прежнему мыслит категориями контроля.

Задача всё острее: как создать стимулы для изменений и инноваций в монопсонической среде - на рынке, где государство единственный покупатель? Это противоположно тому, для чего система создана. Система предназначена для формулирования требований, линейной передачи их в программы, бюджетирования, закупок и исполнения за 10-15 лет. Это абсолютно неактуально для мира, в котором мы живем - и технологически, и с точки зрения угроз.

Как создать альтернативные процессы с противоположной логикой? Где требования нам неизвестны и будут быстро меняться, и мы должны встроить гибкость в наши программы? Как обеспечить гибкость в бюджетировании и закупках, чтобы быстро усваивать уроки, подключать и отключать новые возможности? Всё, что делают украинцы и израильтяне. В лучших примерах американской истории мы тоже это делали - когда были серьезны, когда сталкивались с такими вызовами.

В этом и есть сложность: как перейти на военное мышление и военную готовность, когда страна работает с бюрократией мирного времени и мышлением мирного времени?

Аарон Маклин: К израильтянам и украинцам вернемся. Но что в США дает вам надежду? Какие проблески вы видите в действиях нынешней администрации? И обратная сторона - что в бюрократической практике или Конгрессе должно немедленно прекратиться?

Консенсус достигнут - что дальше?

Кристиан Броуз: Сосредоточусь на позитивном. Мы ведем совершенно другой разговор об этих проблемах, чем пять-шесть лет назад, когда я писал книгу, не говоря уже о десяти годах назад. Это отличная новость. Посмотрите на степень консенсуса - New York Times написала недельное расследование обо всём, о чем мы говорим, и в целом заняла правильную позицию. Мы достигли чего-то похожего на консенсус в эпоху, когда республиканцы и демократы не могут договориться, что трава зеленая, а небо голубое.

Действия нынешней администрации тоже обнадеживают. Акцент на реформе закупок, на разработке новых возможностей и прорывных изменениях - и это идет сверху донизу. Чувство срочности, понимание, что нельзя действовать как обычно - иначе проиграем. Нужно делать новое, рисковать.

Вопрос: что мы будем делать со всем этим энтузиазмом и консенсусом? Я меньше фокусировался бы на препятствиях, потому что их, по сути, нет. Это, возможно, спорный тезис. Мы всегда можем улучшать процессы - требования, закупки, бюджетирование. Но я бы утверждал: у нас уже есть все полномочия, чтобы делать практически всё, что хотим. Генерировать новые идеи, создавать новые стратегии закупок. Мы тратим почти триллион долларов на оборону - денег достаточно.

Реальный вопрос: что мы хотим строить? Какое направление со стороны государства? Какие новые программы создать, чтобы развернуть нужные системы в больших количествах и перевести промышленную базу на военные рельсы?

В каком-то смысле это пугающая мысль для многих. Легче сказать: "Есть какой-то процесс, который мне мешает, пока не исправлю - ничего не могу сделать". Страшнее осознать: ничто мне не мешает, у меня есть всё необходимое для прорывных изменений в нужные сроки. И что ты будешь с этим делать?

Моя надежда на следующие три года администрации: создание новых идей, новых программ, получение возможностей, которые нужны Америке. Не копирование украинского опыта в американскую армию, а извлечение уроков из Украины и проектирование программ, подходящих для нашей стратегии, нашего способа воевать, наших угроз. И масштабное производство этих систем максимально быстро. Это вполне достижимо в сжатые сроки с имеющимися деньгами и полномочиями. Нужны идеи и чувство срочности.

Аарон Маклин: Давайте поговорим о поле боя. Украина сильно отличается от западной части Тихого океана. Но это, наряду с событиями вокруг Израиля, война, которую мы должны изучать. Чему нам следует учиться? И ещё важнее - чему не следует учиться применительно к сценарию в западной части Тихого океана?

Уроки Украины: что применимо, а что нет

Кристиан Броуз: Интересно было бы услышать ваше мнение. Есть тенденция фокусироваться на конкретных системах, которые эффективны в Украине - FPV-дроны с оптоволоконным управлением и другие тактические новинки. Из-за тактического характера и сухопутной природы этого конфликта именно такие системы работают.

Я не уверен, что это транслируется в противостояние в западной части Тихого океана, где театр преимущественно морской, расстояния огромны, а Китай - гораздо более грозный противник. Не думаю, что достаточно сказать: "Надо раскрутить производство FPV-дронов и аналогов "Шахедов" - и мы в отличной позиции".

Базовые уроки в другом: недорогие расходуемые системы, массовое производство, промышленная база, которая гибко адаптируется, встраивая уроки поля боя в быструю итерацию разработки и развертывания. Это урок, который нам нужно усвоить. Не конкретные системы, работающие для Украины, а темп обучения, масштаб производства, способность адаптироваться к полю боя, которое меняется ежедневно.

Здесь нам ещё далеко идти. Мы можем производить FPV-дроны, можем производить "Шахеды". Но есть ли у нас организация в правительстве, способная учиться и двигаться так же быстро, как украинцы? Есть ли промышленная база, столь же гибкая в развертывании и итерации новых возможностей?

Когда эта война началась, никто не мог предсказать, какие системы окажутся эффективными. Если война продолжится ещё год-два, системы, о которых мы будем говорить, скорее всего, будут не те, что сейчас. Главное для США - институциональное обучение, промышленная адаптация и масштаб.

Аарон Маклин: Интересно. Я постоянно просыпаюсь от новостей о какой-то военной операции в Израиле или Украине, которая поражает. Иногда это плохие сюрпризы, но часто - радостные. Атака на цепочку поставок с пейджерами против "Хезболлы" была замечательной - и скорее свидетельство планирования и человеческой хитрости, старомодной стратегии, чем чего-то особенно высокотехнологичного.

Но есть и другое - способность наносить удары с такой точностью и масштабом, отслеживая множество целей. В первую ночь 12-дневной войны, когда ликвидировали ядерщиков и командиров в Иране - видишь, как боеприпас попадает не сюда, на стену здания, а туда, в кровать в северо-западном углу комнаты. Представляешь, что стоит за этим с технической стороны, и это потрясает.

Вы много думали о технической "начинке" всего этого - что интернет означает в военном контексте, роль ИИ в обработке больших данных. Что людям нужно понять о природе войны сегодня в плане роли ИИ и технологий? И что нам нужно ускорить в США?

ИИ и ПВО: автоматизируйся или проиграешь

Кристиан Броуз: Всё связано с масштабом и скоростью. Даже израильский удар по ядерному комплексу Ирана выглядел скорее как хорошо организованное слияние разведки и военных операций для очень специфического применения против точечных целей. Это больше похоже на привычное, чем на будущее.

А вот защита израильтян от входящего оружия, то, что украинцам приходится делать каждую ночь - здесь начинаешь видеть, где эти технологии ИИ, машинного обучения, автономии становятся применимы. Когда нужно масштабировать не против горстки объектов или ученых, а против больших формирований, множества целей каждый день, в реальном объеме, одновременно - и в наступлении, и в обороне.

В США я бы сфокусировался на применении в ПВО. Мы давно следим за китайским наращиванием баллистических, крылатых и теперь гиперзвуковых ракет. Огромный арсенал для ударов по Гуаму, нашим базам в первой островной цепи или даже по территории США. Объем того, с чем придется справляться - не один день, как когда мы поддержали Израиль в защите от иранского удара с 200-300 ракетами, а снова и снова. Не точечная оборона, а зональная - как приходится делать украинцам.

Эту проблему невозможно решить без таких технологий. Придется автоматизироваться, чтобы выбраться из этого. Мы частично усвоили этот урок с системами вроде Aegis - автоматизируем оборонительную цепочку поражения, потому что она защищает человеческие жизни. Но когда объем угроз - недорогие средства поражения или глубина китайских боезапасов - требует отражения сотен и тысяч атак снова и снова, у нас просто не хватит людей и возможностей делать это без технологической поддержки.

Думаю, это будет интегрировано сначала в оборонительные применения, потому что это технология на службе защиты человеческой жизни. С наступательными операциями - автоматизацией цепочки поражения для охоты и ударов - демократические армии будут справедливо осторожнее.

Наши унаследованные архитектуры ПРО и ПВО не приспособлены к этому - они создавались в конце 1990-х и начале 2000-х для защиты от пусков государств-изгоев вроде Ирана или Северной Кореи с очень малым числом ракет. Это давно перекрыто модернизацией и наращиванием вооружений в России и Китае.

Аарон Маклин: Разграничение обороны и нападения интересно. Мы можем углубиться в этические вопросы ИИ и автономии. Но у меня другое беспокойство. Я постоянно вижу, как старшие офицеры говорят: "Я хорошо знаком с чатом, много использую его в повседневной работе". Пентагон, как и все крупные институты в Америке, пытается интегрировать большие языковые модели в рабочие процессы, включая планирование.

Меня беспокоит то же, что и с любым институтом, интегрирующим эти инструменты: насколько они действительно надежны? Беспокоит долгосрочное влияние на нас как людей, на нашу способность учиться, владеть собственной работой.

Применение в ПВО, которое вы описали, - неоспоримо. Все согласны, что нельзя делать ПВО в 2025 году без этих инструментов. Но я не знаю данных о том, как частое использование LLM делает планировщиков и руководителей лучше в их работе. Быстрее в краткосрочной перспективе - возможно, но лучше в средне- и долгосрочной? Может, я просто луддит, но хотелось бы узнать ваше мнение.

Технологии - инструмент, не панацея

Кристиан Броуз: Это очевидность, но технологии - всегда инструмент. Они не бывают по своей природе хорошими или плохими. Их будут использовать и во благо, и во вред. В каких-то случаях они сделают нас лучше, в каких-то - более самодовольными, ленивыми или глупыми.

Мы должны развернуть эти технологии. Слишком много разговоров в Вашингтоне всё ещё имеют теоретический налёт: "Нужно решить все проблемы в принципе, прежде чем начать применять технологии". Единственный способ разобраться - внедрить их и посмотреть, как люди их используют, выстроить доверие. Мы увидим, как со многими технологиями в прошлом, что доверие рушится там, где они менее надежны. Увидим, где технологии делают вещи лучше людей и на них можно положиться. И увидим много случаев, где решающая роль остается за человеком.

Что касается использования LLM для запросов, работы с информацией и планирования - у меня двое подростков дома. Поразительно, как мой старшеклассник использует ChatGPT как частного репетитора в дополнение к школе. И я думаю, это хорошо - это единственное образовательное вмешательство, которое последовательно улучшает результаты: способность запрашивать и исследовать информацию.

При условии, что базовая информация не предвзята, не искажена идеологически, полна. Многое зависит от правильности данных. Но способность планировщиков и военных операторов исследовать информацию более вдумчиво - это, я бы сказал, делает их лучше, чем старый подход: "Вот что надо делать, не задавай вопросов, выполняй".

Возможность наделить людей инструментами, которые делают их вдумчивее и эффективнее, позволяют продвигать лучшие идеи вверх по цепочке, потому что у них больше доступа к информации и лучшая способность её обрабатывать - это обнадеживает.

Другое применение - агентный ИИ: автоматизированные инструменты, которые заменяют людей в выполнении рутинных, повторяющихся задач, с которыми компьютеры справляются лучше. Тогда люди могут сосредоточиться на том, что могут делать только люди и что мы хотим, чтобы делали только люди: лидерство, стратегия, командование, мышление.

Это разделение труда между человеком и машиной может быть и операционно полезным, и морально полезным. Люди в армии, которые пришли решать проблемы, командовать, вести - могут тратить больше времени на то, что хотят делать и что нам нужно от них, и меньше - на рутину.

Аарон Маклин: Надеюсь, вы правы и ваш оптимизм обоснован...

Кристиан Броуз: Уточню: я, вероятно, неправ. Я точно ошибусь в элементах этого. Это ещё одна вещь, которую нужно говорить без извинений: мы будем ошибаться. Уроки и результаты будут сильно отличаться от ожиданий. Вопрос - и я знаю, это не ваша мысль - начинаем ли мы этот путь и внедряем эти технологии или нет? Я думаю, мы должны. И в процессе мы многому научимся, пойдем в направлениях, которые не предвидели. И делать это нужно всегда вдумчиво, критически, с самоосознанием - не предполагая, что технология будет панацеей.

Аарон Маклин: Попробую сформулировать свою несколько контрарианскую озабоченность яснее. Генерал или старший планировщик сегодня. Или ваши подростки дома, которые 15 лет учились без ИИ, а теперь используют его для дополнения и обучения. Или старший офицер, который имел целую карьеру и теперь получил мощный инструмент для проверки идей и допущений. Трудно сказать, что это ужасно.

Но что насчет мира, который не так далеко, где подростки сегодняшнего дня выросли в планировщиков и командиров завтрашнего - и при этом никогда ничего не писали сами? Весь мир, который они знали, - мир ИИ не только как полезного наставника, но как всемогущего агента для любой задачи. Проблема - вы и я достаточно взрослые, чтобы это знать - в том, что если ты не можешь ясно что-то написать, значит, ты это не продумал. Проводишь всю жизнь с машинной помощью в самых базовых когнитивных задачах. Меня беспокоит качество талантов через 20-30 лет.

Гуманитарное образование победит

Кристиан Броуз: И вы правы, что беспокоитесь. Хочу быть ясным: я не говорил, что во всех случаях это будет позитивно. В некоторых это будет пагубно, парализующе для мышления, способности думать креативно и критически.

Но это возвращает к вопросу образования - в обществе в целом или в профессиональном военном образовании. То, что мы будем ценить в будущем, - это то, что мы всегда ценили исторически. Я горжусь тем, что я продукт гуманитарного образования, как и вы. В конечном счете гуманитарные науки побеждают - именно эти навыки будут ценны. Способность мыслить креативно, когда обстоятельства меняются. Воображать новые возможности. Строить связи между дисциплинами.

Я думаю, ИИ будет лучше людей во многих конкретных задачах - мы уже это видим. 5-10 лет назад все говорили: получи диплом программиста, учись кодить, будущее за тобой. Оказалось - нет. И это будет продолжаться: области конкретной работы, которые эти технологии освоят не хуже, а то и лучше людей.

Это делает приоритетным образование, которое позволяет людям мыслить креативно и критически междисциплинарно, строить связи, ставить себя в позицию владения этими инструментами, а не позволять инструментам владеть ими и превращать их в отражение того, что говорит ИИ.

Если последнее случится и ваши опасения оправдаются - мы провалились в том, как образовываем людей. Если же мы эволюционируем и будем думать об образовании шире - риск остается, я это признаю, - но вероятнее, что мы сможем использовать эти технологии, чтобы люди лучше делали свою работу. И фундаментально делать то, что должно делать образование: готовить людей к быстро меняющемуся миру креативно и критически, адаптироваться к обстоятельствам, которые никто из нас не может предвидеть - а не учить конкретной задаче в предположении, что она навсегда останется актуальной.

Аарон Маклин: Надеюсь, где-то есть планирующая ячейка, которая пытается понять, как нарушить работу НОАК через их большие языковые модели - потому что чувствую, что с другой стороны это уже происходит.

Кристиан Броуз: Да.

Аарон Маклин: Давайте поговорим об Anduril. Было много заголовков в этом году. Расскажите об Arsenal-1 - объекте, который вы строите и который воплощает то, о чем вы говорили: массовое производство потенциально расходуемых изделий. Что такое Arsenal-1? Нарисуйте картину для наших слушателей - что они увидели бы в этой части Огайо?

Arsenal-1: завод будущего

Кристиан Броуз: Arsenal-1 в итоге будет иметь от 4 до 5 миллионов квадратных футов производственных мощностей под Колумбусом, штат Огайо. Не буквально под одной крышей, а под серией крыш очень больших объектов, расположенных на одном кампусе.

Почему мы так решили? Изучая процесс масштабирования крупносерийного производства - а мы этим занимаемся последние несколько лет - мы поняли: политически легкий путь - то, что часто делалось раньше: разделить программы и цепочки поставок и распределить по максимальному количеству штатов и округов, потому что это создает политическую привязку. В этом есть логика.

Но логика Arsenal-1 в другом: огромная выгода от совмещения программ схожего типа. Производство вооружений и автономных систем разных классов в одном месте - это возвращает к нашему разговору. Если будущее принесет радикальные изменения в продуктах, необходимость запускать новые продукты при изменении технологий или среды угроз - производственная платформа под одной крышей позволяет быстро перераспределять людей, материалы, станки, капитал для непредвиденных задач.

Плюс масштаб производства, к которому мы всегда стремились: десятикратное увеличение объема по сравнению с традиционным оборонным производством. Arsenal должен производить десятки тысяч военных систем в год - и это быстро вырастет.

Это инвестиции наших денег плюс значительная поддержка штата Огайо. Федеральные доллары не поступают. Министерство обороны не финансирует создание Arsenal-1 так, как оно финансировало многие унаследованные программы для традиционных оборонных компаний. Мы создаём это сами - в итоге около миллиарда долларов инвестиций, дополненных поддержкой Огайо. Будет создано около 4000 рабочих мест.

Мы показали, что можно очень быстро создать новую промышленную базу для производства того, что мы будем строить: недорогое оружие, автономные истребители, другие продвинутые летательные аппараты. Требуемая рабочая сила - не та узкоспециализированная и дефицитная, что нужна для сложнейших программ вроде подлодок класса "Вирджиния" или бомбардировщиков B-21.

Это скорее сценарий "назад в будущее" - рабочая сила, которую можно широко набирать из коммерческого автопрома или аэрокосмической отрасли. Так мы создавали "Арсенал демократии" во Второй мировой - на женщинах, пришедших на заводы вместо ушедших на фронт мужчин, и людях с минимальной переподготовкой. Мы строили военные системы, которые промышленная база могла производить - а не наоборот: определяли требования к тому, что хотелось бы иметь, но что промышленная база не может выпускать в больших объемах.

Arsenal-1 будет производственной платформой, определяемой программным обеспечением, способной строить всё - от малых автономных аппаратов до роботизированных истребителей, разные системы вооружений: крылатые ракеты, ракеты с ракетными двигателями. Всё, кроме энергетических компонентов - ракетные двигатели и боевые части мы делаем в других местах, но само производство систем и финальная интеграция - всё на Arsenal.

Аарон Маклин: Вопрос, основанный на не очень проверенных стереотипах - поправьте, если ошибаюсь. С точки зрения бизнес-стратегии и культуры: каковы вызовы и преимущества для компании из Кремниевой долины с корнями в технологиях, которая становится крупным производителем? Что нужно преодолеть? И какие преимущества Anduril привносит, которых обычно не бывает?

Кремниевая долина встречает оборонку

Кристиан Броуз: Пара ответов. Если посмотреть на компании Кремниевой долины, переходящие к массовому производству, - многие уже это делают в плане гиперсерийного производства бытовой электроники или коммерческого автопрома. Мы пытаемся перенести уроки, которые они выучили и создали, в оборону: автоматизировать то, что нужно автоматизировать, вставлять людей туда, где нужны люди, увеличивать объемы производства так, как софтверные компании из Кремниевой долины доказали свою эффективность в прорыве других секторов экономики.

Проблема обороны в том, что во многих областях она фундаментально отличается от коммерческой экономики. Есть огромное количество уроков из коммерческих технологий и производства - в основном связанных с "проектированием для производства" (Design for Manufacturing). Это означает проектирование военных систем, которые просто строить, дёшево строить, легко собирать самой широкой рабочей силой. Потому что важна не только летальность и боеспособность, но и технологичность, и масштабируемость. В нашей истории мы на это опирались гораздо больше, но за последнее поколение забыли, что это тоже важно.

Там, где коммерческие технологии помогают проектировать системы проще и масштабировать производство на уроках из коммерческой экономики, - это благо. Проблема - в областях, критичных для обороны, но не имеющих аналогии в коммерческом мире, где нельзя избавиться от определенных вещей: энергетические материалы, прекурсоры, германий.

Можно ограничить зависимость - и это наша стратегия: быть менее зависимыми от критических минералов в областях, где наши цепочки поставок не так устойчивы и где у Китая преимущество. Но полностью их не устранить. Не устранить энергетические материалы из оборонных систем - будь то ракетные двигатели или боевые части.

Чем Anduril отличается: мы делаем значительные инвестиции в наращивание мощностей в этих областях. Несколько лет назад мы приобрели компанию по производству твердотопливных ракетных двигателей. Мы вливаем инвестиции в эту часть промышленной базы, чтобы производить больше двигателей - не только для себя, но и для других оборонных компаний. Сделаем то же в других стратегических областях, которые являются ограничивающими факторами цепочки поставок: головки самонаведения для оружия и другие критические технологии, которые не давали нам масштабировать производство оружия как стране.

Мы не будем ждать, пока правительство выпишет чек. Мы двинемся собственными ресурсами, чтобы создать эти мощности для себя и других. Сочетание этих двух подходов отличает нас и ставит в хорошую позицию для выполнения значительных контрактов, которые мы выиграли и выигрываем, а также для более амбициозных вещей в будущем.

Аарон Маклин: Осталось пару минут, но не хочу отпускать вас без вопроса о Collaborative Combat Aircraft (CCA). Ещё одна область, где Anduril очень активен, с крупным контрактом. Объясните языком, понятным пехотинцу с гуманитарным образованием: как это будет работать? Насколько я понимаю, есть пилотируемый самолет в сопровождении беспилотников, выполняющих другие задачи. Каково разделение труда? Пилотируемый самолет теперь просто узел управления, рассылающий эти аппараты выполнять задачи? Это первый вопрос.

Второй: видите ли вы это как промежуточный этап воздушного боя? И как долго он продлится, прежде чем пилотируемые системы уйдут за ненадобностью?

Боевые самолеты с ИИ-напарниками

Кристиан Броуз: Оба отличные вопросы. Честный ответ на первый: мы пока не знаем. "Мы" - это США в целом. Это выяснится по мере разработки, производства, развертывания и интеграции этих систем в объединенные силы.

CCA, который Anduril строит для ВВС США, - это скоростной тактический самолет, скорее аналог F-15 или F-16. Он будет летать как истребитель, иметь схожий профиль, нести оружие и сенсоры. Но будет много разных вариантов CCA с разными характеристиками и миссиями.

С точки зрения пехотинца: в идеале это будут товарищи по команде. Не равные, а подчиненные. Усиление человека-пилота или оператора. Они выводят дополнительные сенсоры в зону боя, которые иначе туда не попали бы, - расширяют кругозор и возможности человека. Они несут дополнительное оружие, увеличивая дальность и огневую мощь - и для защиты жизни пилота, и для повышения эффективности его миссии.

В идеальном мире так вы достигаете того масштаба, о котором мы говорим. При этом люди нужны: командовать, управлять, привносить в бой возможности, которые только они имеют на борту системы, которой управляют.

Это сочетание дорогого и дешёвого - важный принцип переосмысления объединенных сил. Не всё будет высокотехнологичными системами, и не всё - дешёвыми расходуемыми роботами. Это смешение: небольшое количество эксклюзивных пилотируемых машин и боевых систем плюс большой объем более дешёвого оружия и автономных платформ, увеличивающих боевые возможности под человеческим командованием.

По второму вопросу: да, если со временем мы не выводим больше людей из опасных зон и не заменяем их более способными технологическими системами - мы терпим технологическую неудачу. Вызов в том, что по мере продвижения роботизированных систем и интеллектуального оружия в зону боя - как мы, демократическое общество, ценящее закон, права, принципы и договоры, - обеспечиваем надлежащую степень человеческого контроля над применением этих систем?

Я верю, что это возможно. Это не должно быть неразрешимой проблемой, ограничивающей технологический прогресс. Но, как и в начале нашего разговора, это то, что мы выясним только через делание. Нужно начать, пройти через эти процессы, учиться, адаптироваться, эволюционировать.

Если мы сделаем это правильно и вдумчиво, в соответствии с нашими ценностями, - страна станет лучше и гораздо боеспособнее. И это единственный способ создать массу и летальность, которые нам нужны для восстановления сдерживания и обеспечения мирного будущего на десятилетия вперед.

Аарон Маклин: Кристиан Броуз, президент и директор по стратегии Anduril. Я многому научился за этот час и благодарен, что вы нашли время для School of War.

Кристиан Броуз: Большое спасибо. Очень ценю.