Иранский разлом: экзистенциальный кризис шиитско-джафаритского проекта

Колонка написана для Haqqin.az, перепечатка с ведома и разрешения редакции

Иран переживает один из самых критических и хаотичных периодов своей новейшей истории.

Улицы Тегерана и десятков других городов стали ареной массового гнева и социального взрыва, охватившего практически всю страну. Совокупность факторов – травма военного поражения в июне 2025 года, разрушение ключевых элементов ядерной инфраструктуры и глубокий экономический паралич – сформировала для исламской республики реальную экзистенциальную угрозу.

Главным триггером нынешней политической турбулентности стала проведенная Израилем и Соединенными Штатами в июне 2025 года операция Rising Lion. 12-дневный конфликт разрушил базовые представления режима о собственной "стратегической глубине" и способности к сдерживанию.

Военное поражение стало концом мифа о режиме как о "силе-защитнице", десятилетиями транслировавшегося как внутренней аудитории, так и региональным союзникам. Этот удар стал переломным моментом, за которым последовала утрата стратегической инициативы.

Экономическое измерение кризиса лишь усилило эффект военного поражения. Падение курса риала до уровня около 1,46 млн за доллар, а также фактическое восстановление санкционного режима Совета Безопасности ООН поставили значительную часть населения Ирана в режим выживания и подорвали последние финансовые источники режима, лишив его возможности стабилизировать ситуацию за счет перераспределения ресурсов.

Но не менее значимой, чем экономический коллапс, стала глубокая ментальная трансформация иранского общества.

Исследования независимых центров, в том числе базирующуюся в Нидерландах аналитическую платформу GAMAAN, фиксируют ускоренную секуляризацию городской элиты, прежде всего в Тегеране. Эксперты расценивают эти процессы как свидетельство системного провала 47-летнего шиитско-джафаритского проекта на уровне общественного сознания и идентичности.

При этом аналитики обращают внимание на ключевую уязвимость возможного сценария смены власти – отсутствие консолидированной альтернативы внутри оппозиции. На данный момент наиболее заметной фигурой в обсуждениях "после режима" остается сын свергнутого шаха, принц Реза Пехлеви. Лозунги в его поддержку, звучащие на улицах и активно транслируемые зарубежными медиа, указывают на то, что он пользуется поддержкой не только иранской диаспоры, но и части персидского населения внутри страны.

В то же время авторитетные иранисты, в частности Холли Дагрес и Азаде Моавени, сомневаются в том, что популярность Пехлеви среди персов автоматически превращает его в безусловного национального лидера. Несмотря на стремление принца позиционировать себя как "модератора переходного периода", в многонациональном Иране сохраняются опасения, связанные с возможной реставрацией в Тегеране авторитарной модели.

На этом фоне отдельные иранские аналитики, включая Вали Насра, обращают внимание на сигналы паники в верхних эшелонах власти. Сообщения разведывательных источников о возможной подготовке верховного лидера Али Хаменеи и его сына Моджтабы к бегству в Россию, независимо от степени достоверности этой информации, отражают нервозность внутри режима. Наср не исключает, что решающую роль в будущем страны может сыграть Корпус стражей исламской революции (КСИР). По его оценке, КСИР, будучи "последним бастионом" системы, способен попытаться навязать модель неидеологической военной власти, вступив с целью сохранения контроля в прагматичный диалог с администрацией Дональда Трампа. При таком сценарии КСИР, оттеснив духовенство, может попытаться позиционировать себя в качестве светской силы, гарантирующей территориальную целостность Ирана.

Для Турции происходящее в Иране имеет прежде всего прикладное измерение безопасности. Анкара в меньшей степени обеспокоена идеологическим будущим Ирана и в большей – рисками дестабилизации, которые могут перейти через границу. Наиболее опасным сценарием в Турции считают возможность перерастания беспорядков в курдонаселенных районах в организованный сепаратизм под руководством PJAK – иранского крыла Рабочей партии Курдистана.

8 января турецкая разведка передала Тегерану информацию о боевиках РПК, пытавшихся проникнуть на иранскую территорию с севера Ирака, что подчеркивает приоритет Анкары в ослаблении курдского фактора.

Дополнительные опасения Турции связаны с вопросами пограничной безопасности, потенциальной волной беженцев и стабильностью энергетических маршрутов. Особое значение имеет и судьба родственных тюркских этнических групп в Иране – азербайджанцев, туркмен и кашкаев. Депутат парламента Южного Азербайджана в эмиграции, политолог Мехмет Муштак заявил в интервью, что поддержка протестов сопровождается серьезной тревогой.

По его словам, многолетние репрессии вынудили все структуры, способные консолидировать азербайджанское население, покинуть страну, в то время как власти фактически закрывали глаза на усиление PJAK. Муштак предупреждает: в условиях ослабления центральной власти и ускоряющегося распада управляемости PJAK может прибегнуть к насилию и терактам против азербайджанцев, что объясняет осторожный подход Анкары к иранскому кризису.

В итоге большинство иранских и региональных экспертов сходится во мнении, что исламская республика находится в самой уязвимой точке за всю историю своего существования.

Для иранского общества 2026 год может стать не только рубежом падения прежней системы, но и началом длительного и непредсказуемого переходного периода.

При этом главный вопрос – какой именно Иран возникнет после завершения кризиса – остается открытым, и на него сегодня не может дать уверенный ответ ни один из участников этой драмы.