Его степень свободы была больше, чем у всех политиков: памяти Семена Глузмана

Не заслуженный, не кавалер государственных орденов… На правительственных сайтах нет упоминания об этой потере, молчит и Украинский институт национальной памяти. Сам бы он этому не удивился и уж точно не расстроился бы, разве что легкая улыбка коснулась бы лица. Семен Глузман ушел от нас так, как и жил – вне официоза и трендовых лозунгов. Но немного было в нашей истории людей, которые заслужили бы столько уважения и столько благодарности от простого украинского сообщества. Имя Глузмана всегда ассоциировалось с правдой и совестью, даже когда эти вещи были неудобны и опасны. За что так уважали всемирно известного правозащитника - в материале Коротко про.

«Большего украинца, чем этот еврей, я не знаю»

С Семеном Фишелевичем автор этих строк лично познакомилась в конце 90-х. Он так просто согласился на интервью, что я даже смутилась. Человек-легенда, а здесь: "приезжайте в гости". Второй раз удивилась, оказавшись возле простой «панельки» на Оболони. Небольшая квартира поражала лаконичностью обихода и невероятным количеством шкафов с книгами. В этой квартире лауреат многих международных премий, член профессиональных организаций в Америке, Канаде, Британии и Германии и закончил свою жизнь, не имея ни виллы хотя бы в Конче-Заспе, ни машины, ни собственного офиса. За рабочий кабинет правила небольшая комната на первом этаже детского отделения больницы имени Павлова.

– У него никогда не было того, что делает жизнь состоятельной, – вспоминает верная соратница Семена Глузмана – правозащитница Татьяна Яблонская. – Когда был награжден премией в 10 000 долларов от американского посольства, а в конце 90-х это были бешеные деньги, все вложил в ремонт и оборудование корпуса для реабилитации душевнобольных, в создание студии для арт-терапии. Все, что имел, он вкладывал в развитие медицины, в помощь людям, в правозащиту. До последнего дня морально и материально поддерживал Нину Марченко – мать своего замученного друга Валерия Марченко, когда о ней забыли все, кто сейчас показательно ходят в вышиванках и кричат ​​о своем украинстве. Большего украинца, чем этот еврей, я не знаю.

С Валерием Марченко – публицистом и правозащитником - Семен Глузман познакомился в лагере в Пермской области. Оба были осуждены за антисоветскую агитацию и пропаганду, распространение вредного для коммунистического режима самиздата и другие «грехи» перед тоталитарным режимом. Оба и за решеткой оказывали этому режиму сопротивление так же, как тюремные собратья Иван Светличный, Евгений Сверстюк, Левко Лукьяненко и другие.

Валерий Марченко скончался после второго ареста и заключения в тюремной больнице в Ленинграде. В воспоминаниях о друге Семен Глузман писал:

«Валеру арестовали. Когда судья Зубец зачитал приговор, Валера, с трудом стоявший на ногах и держась за барьер, отделявший его от зала, иронически произнес: «Слишком много, можно было и меньше, 10 лет я не проживу». Под зданием суда не было ни Драча, ни Павлычко, ни Дзюбы, ни других тайных патриотов. Никого, кроме трех евреев, близко знавших и любивших Валеру».

Средство борьбы с инакомыслящими

В том первом интервью с Семеном Фишелевичем мы, конечно же, говорили о «деле генерала Григоренко», которое стоило психиатру семи лет советских лагерей и, собственно, создало его судьбу как правозащитника. Не ручаюсь за дословность, но суть проблемы он объяснил так:

"Логика коммунистов сводилась к тому, что если человеку не нравится советская власть, то он не может быть обычным, а означает, сумасшедший".

Делом опального генерала Семен Глузман занялся из собственной инициативы. Работая в Житомирской областной психушке, он уже был тесно связан с диссидентами и получил все медицинские документы через правозащитника Леонида Плюща. На их основании и была написана заочная психиатрическая экспертиза в пользу Григоренко, которая пошла в самиздат, получила широкий резонанс за границей и наделала шума в СССР. В государстве «нормальных людей» впервые открыто заговорили о «карательной психиатрии» как о средстве борьбы с инакомыслящими.

"Это было страшнее, чем суд и тюрьма. После суда ты, по крайней мере, знаешь свой срок. В закрытое отделение психлечебницы человека могли запереть бессрочно".

Научную и публицистическую деятельность по этой теме Семен Глузман продолжал за решеткой – во время голодовок, в штрафных изоляторах. Также передавал через друзей для печати написанные в неволе стихи и прозу. Международная правозащитная организация Amnesty International объявила 1978 годом Семена Глузмана. В статье «Бесстрашные солдаты долго не живут», написанной в 2014 году, есть следующие строки:

"Долгие годы после жизни в политическом лагере в ночи меня посещал однообразный кошмар: четверо охранников забирают меня на этап, а я не успел сообщить товарищам, где спрятал рукописи, готовые к отправке из зоны".

Против злоупотреблений в психиатрии Глузману пришлось бороться и во времена независимости, когда стал исполнительным секретарем Ассоциации психиатров Украины, исполнительным директором Украино-американского бюро защиты прав человека, участником и руководителем многих других проектов. Подробные экспертизы о недееспособности, насильственных госпитализации, фиктивных браках, других мошеннических манипуляциях превратились в арсенал охотников за квартирами людей, которые не могли сами себя защитить. Чтобы поставить барьеры, Глузман инициировал разработку Закона "О психиатрической помощи".

А еще его небольшая, но преданная команда правозащитников занималась судьбами простых граждан, становившихся жертвами судебной несправедливости, милицейского произвола, судьбами самих милиционеров, которых ломала своя система. Это эпизоды, о которых сейчас упоминают только журналисты, работавшие с этой командой правозащитников. В том числе и ваша корреспондентка.

Не корабль, а лодка

С объявлением независимости, когда вчерашние диссиденты, ярые коммунисты и активные комсомольцы дружно бросились делить места в политике нового государства, Семен Глузман остался за бортом. Нет, его не отвергли, его даже уговаривали лезть на этот перспективный корабль, но он выбрал свою лодку, потому что не терпел ложь и лицемерие. Он не приставал ни к одной из властей, не присоединялся к оппозиции. Вместе с семьей и друзьями от всей души выходил на Майданы, но не кривил душой относительно послевкусия:

«Майдан исчерпал себя. Так получилось, что он победил. Приведя к власти прежде оппозиционных политиков. Умелых мастеров подковерной игры, легко лгущих адептов все той же Системы», - писал Глузман в мае 2014 года.

Он много думал, писал и говорил о политике. После каждых выборов верил, что новая власть будет действовать в пользу Украины, верил, что может стать ей хорошим советчиком. А потом тяжело разочаровался и говорил об этом.

«Степень моей свободы гораздо больше, чем у политиков, президента и многих других граждан Украины, - сказал Глузман в интервью вашей корреспондентке после написания острокритического письма Петру Порошенко летом 2015 года. - Перед тем, как писать это письмо, у меня были очередные, очень страшные эмоциональные разочарования. Я совсем не ожидал, что Глузмана пригласят в президентский дворец. Даже если бы я каждый день писал такие письма, этого не случилось бы. Но я понимал, что я должен сделать это для себя, что не должен молчать…».

Приведем еще несколько цитат из этого интервью:

О политиках

"Моральные авторитеты в политику не идут. Для любой страны легкие либо томные компромиссы при выборе политиков естественны. Единственное, что в странах, где есть тренированное и зоркое гражданское общество, политики после нехороших поступков получают по мозгам. У нас – нет. Они нас не боятся, и это плохо".

О декоммунизации

"Я, как бывший узник, должен радоваться. Но я не радуюсь. Закон о декоммунизации в XXI веке – нелепый закон. Мне не нравится, когда с мертвыми борются теми же методами, которыми надо бороться с живыми".

О патриотизме

"У меня были приглашения от четырех госсекретарей США, от принца Чарльза. Но если бы я остался там, я не мог бы беседовать о людях, с которыми встречался, дружил. Они были бы не интересны. Потому я всегда возвращался и буду возвращаться сюда. Если хотите, смотрителем на кладбище".

Об оптимизме

"Но я все-таки оптимист. И объясню почему. За семь лет, которые провел в брежневских лагерях, я не встретил там белоруса, узбека или киргиза, представителей многих других народностей бывшего СССР. Но я видел, что посреди тех, кого в СССР наказывали за инакомыслие, 40 процентов составляли украинцы. Не потому, что работало КГБ, хотя оно отличалось в Украине особой жестокостью. Не знаю, откуда это берется – из воздуха, из земли, но у нас есть постоянный фермент сопротивления. Вот в него я верю".