Нора. Валерий Пузик о 40 днях "пехотинской задницы", голоде, окопозависимости и невыносимой красоте посадок

– Вы, парни, куда-то едете или просто едете?Мы не поняли вопроса, а это был чертовски хороший вопрос.

Джек Керуак "В дороге".

Нерожденный для войны – это о нем.

Так продолжалось до тех пор, пока он не бросился в глаза военному, который перед выездом на боевое посетил магазин в Камышевахе.

Он – это блокнот.

В мягком переплете.

Идеально ложится в карман тактических штанов.

Без претензий на винтажность, но удобен, гибок, в клеточку.

А его владельцем стал Валерий Пузик, минометчик с позывным "Финчер", художник, писатель, режиссер, фотограф, продавец в книжном магазине, строитель, пекарь, тестомес – чего только не отыщешь в его пестрой биографии за 38 лет.

Роман с записной книжкой у Валерия длится с детства.

Первый дневник-исповедник у него появился в 9 лет.

Он тщательно заполнил его незаурядными размышлениями, положил в пакет и зарыл на огороде, чтобы, боже упаси, никто не прочитал.

– А когда в следующем году пахали огород, его нашли, и все очень смеялись.

Там были специфические мысли, типа: "У Владика классные штаны, я хочу себе такие", – вспоминает Пузик то драматическое событие.

С тех пор блокноты он больше не закапывал, осознав бесполезность этого дела, потому что они все равно возвращаются.

Но привычка фиксировать события и состояния осталась.

Записные книжки были с ним и на Майдане во время Революции достоинства.

И когда в 2015-ом он пошел на войну артиллеристом добровольческого корпуса "Правый сектор".

И с 2022-го, когда вернулся в армию.

Поэтому, когда в ноябре 2025-го минометчика Пузика "придали" в смежное подразделение с формулировкой в приказе, достойной того, чтобы ее зацитировать ("с целью приобретения опыта в организации мер психологической поддержки персонала во время выполнения боевых специальных задач"), он позаботился о том, чтобы под рукой был новый блокнот.

Что на самом деле стоит за историями о сотнях дней пехотинцев на позициях.

В течение сорока следующих дней Пузик "будет приобретать опыт" в норе вместе с собратьями – украинцами, колумбийцами и тремя кошками с позывными "Наталя", "Вухо" и "Йо*нута".

Иногда без еды, воды и связи.

А едва ли не единственным "мероприятием психологической поддержки" для него станет записная книжка с терракотовой обложкой.

– Я провел в норе свою лучшую художественную резиденцию.

Очень плодотворно, к слову: эмоции, адреналин, конкурсы на выживание.

Все лучшее, – пытается шутить Валерий.

4 января 2026 года, когда он вышел из норы, Пузик считает вторым днем рождения.

Или первым днем жизни после смерти – как посмотреть.

Полтора месяца спустя вместе мы полистали его дневник и пообщались о человеческой норе, голоде, невыносимой красоте на линии столкновения, окопозависимости, новом отсчете времени после болота посадок и возвращении к твердой почве.

"По паспорту мне 38.

В норе было такое ощущение, что это последние дни очень старого мужчины".

Фото – Александр Чекменёв.

Еще один день.

Физика норы.

Нора – самый плохой и самый длинный артхаусный фильм, который я смотрел в своей жизни.

Который тебе не нравится, но ты не можешь выйти из зала, потому что находишься внутри фильма.

Валерий Пузик.

26 ноября 2025 года украинская нора поздравила Валерия и его собратьев обильным трупным запахом от разбросанных вокруг россиян.

– В какой-то момент к нему добавились нотки, извиняюсь, дерьма, земли, глины и пыли.

Вытерся влажной салфеткой – и она черная от земли.

Когда ранили одного из наших, добавился еще запах крови.

Она осталась на глине – красной полосой.

Я тогда сказал: "Все, нора попробовала нашу кровь, теперь она нас не отпустит".

Сначала их было шестеро в норе.

Затем одного бойца вывели – на тот момент он уже более 120 дней сидел на позиции.

Остались впятером – трое украинцев и двое колумбийцев.

Из красноречивых деталей "интерьера" Пузик вспоминает развешенные на стенах норы противогазы и заплесневевший хлеб, который нашли, когда уже все продукты заканчивались.

К хлебу добавлялся антидот – активированный уголь, который глотали, чтобы предотвратить "революции" в желудках.

"Нам говорили, что нора 5–6 метров вглубь.

Но все старались спать не очень глубоко, потому что чем глубже под землю, тем холоднее".

"Однажды утром, проснувшись от беспокойного сна, Грегор Замза увидел, что он еще существует, а день, который был вчера, неделю назад или месяц – повторяется", – так, по словам Валерия, выглядело бы начало новеллы Франца Кафки "Превращение", если бы ее герой вдруг оказался в норе на Запорожье.

– Рано или поздно ты проваливаешься в сон, а когда просыпаешься, ощущение, что это все один бесконечный день сурка.

Хуже всего – когда ты заснул под утро, а тут россияне лезут.

Колумбийцы начинают кричать – или "Русо!", или "Пи*оры!" – это слово они выучили одним из первых.

Каждый мой день начинался с нежелания просыпаться.

Дальше дежурство.

У нас на дереве стояла видеокамера, провод от нее был заведен до норы и подключен к экрану, поэтому мы видели, что происходит вокруг.

Когда Валерий говорит о норе как "художественной резиденции", в этой шутке чувствуется определенная правда.

В наблюдениях Пузика-писателя всегда присутствует непридуманная драматургия и конфликт характеров.

– В любой такой группе обязательно должен быть "дед".

Когда-то он уже был в подобной истории.

У него есть опыт, он им делится, понимает, что рано или поздно начнется голод, не будет воды, поэтому надо экономить.

Должен быть чувак, безоговорочно и безусловно верующий.

В Бога или в то, что он делает.

Наши колумбийцы были такими.

Не знаю, что на счет великих идей, но они считали, что должны выжить и убить как можно больше россиян, чтобы те их не убили.

"Почему-то захотелось зарисовать в блокноте рецепт кока-колы из растопленного снега и растворимого кофе, которую готовили на газовой горелке для Леопардо.

"О, кока-кола, перфекто!".

Он её несколько дней смаковал".

Должен быть ворчун, который постоянно паникует, его разговоры подвешивают всех.

Ему говорят: "Закрой уже рот, жить из-за тебя не хочется".

Должен быть молчун, впервые в такой ситуации.

Пожалуй, это мое "амплуа".

До этого я воевал в минометной батарее и не попадал в такую пехотинскую сраку.

"Смотрели на китайский модемчик, который у нас был, как на икону.

Есть ли сигнал? Понимаешь, что ничего нет, вздыхаешь, выключаешь".

До командировки в нору "с целью приобретения опыта" Пузик начал работать над романом об одесском периоде жизни Николая Кулиша.

– Я думал тогда: а как мне голод описать? Что такое голод?.

Ответ получил, когда у нас, условно, была одна консерва и две бутылки воды на пятерых.

"Голод оголяет.

Он снимает защиту.

Человек становится проще.

Он меньше играет роли.

Меньше скрывает.

В состоянии голода труднее лгать, даже себе".

Нора – место, где нужно четко формулировать свои запросы во вселенную, потому что всегда есть нюансы.

Валерий убедился в этом на Рождество.

– На тот момент у нас уже почти не было еды, воды.

Но мы очень хотели каких-то конфет – сникерсов, твиксов, баунти.

Мы надеялись, что "Баба Яга" скинет нам рождественский подарок.

Но вместо этого к Рождеству к нам пришел россиянин.

Мы его подорвали, а в его рюкзаке было все: сникерсы, баунти.

Мы назвали эту операцию "Дед Мороз получил подарочек".

"Самое сложное, что было – постоянное состояние ожидания непонятно какого конца".

Вопрос, которого Валерий избегает: было ли его пребывание в норе в течение 40 суток целесообразным с военной точки зрения? Без пищи и воды, под наблюдением российских дронов, с единственной целью – маркировать своим присутствием территорию.

– Сложно сказать, была ли польза от нашего пребывания там, когда не видишь общей картины.

До какого-то момента, вероятно, была.

Мы уничтожили немало россиян.

Но, кажется, что роботизированные системы, которые разбрасывали и взрывали мины, справились бы с этим не хуже.

Но если ты уже здесь, то нужно научиться в это играть.

Когда принимаешь правила игры, исчезают лишние шумы.

Поэтому у меня не возникало вопроса, почему я здесь.

Возможно, ответ – на одном из разворотов блокнота, где 34 раза повторяется слово "дом".

В конце концов, для многих добровольцев вся история страны последних 12 лет – не об абстрактных ценностях и громких словах, а о защите собственного дома.

Воспоминания о доме – месте, где можно укрыться, если не в пространстве, то во времени.

Сны ждут нас дома.

Флешбек первый.

Теперь в моей голове есть ящик.

В ящике постоянно светится свет, мол вот: загляни, открой, подсмотри сквозь отверстие замка….

Я положил в тот ящик свою военную форму, я положил туда мечты, я положил туда себя, того, кем был "до", я положил себя туда, словно в гроб.

И когда в толпе, на событиях, при разговоре с кем-то или просто на улице – останавливаюсь, выключаюсь, не реагирую – я смотрю на тот свет: голоса говорят, тени танцуют, голоса зовут.

Подсмотри, посмотри.

Валерий Пузик.

Для Валерия дом – это и Одесса, где 20 из 40 дней в норе оставались без связи с ним жена Ирина и сын Орест.

И село Телижинцы в Хмельницкой области, где он родился и провел детство.

Это место – его личные Твин Пикс , Йокнапатофа и Макондо в одном флаконе.

Берег Иквы, впадающей в Южный Буг.

Место Пилявецкой битвы, где Богдан Хмельницкий победил поляков.

Все здесь дышит героической историей и не менее эпическим упадком.

– Мы жили на краю села, три двора.

Улица вся, условно, разрушена, потому что люди либо умерли, либо уехали.

И вот детство для меня – эти три дома.

Это все называлось "бездна".

1990-е на примере родителей научили, как нужно выживать.

Это не всегда приятные воспоминания и точно не праздник, который всегда с тобой, но ты его все равно вспоминаешь.

Тесто, молоко, рыба из реки – три главных блюда из детства Пузика.

А вот с чем точно не было дефицита, так это с мистикой.

Главным проводником к потустороннему миру был сосед – дед Иван.

"Когда-нибудь я об этом напишу, и будет, как у Довженко в "Зачарованной Десне" – летали комары, здоровые, как медведи".

Фото – Александр Чекменёв.

– О смерти очень много говорили.

Дед Иван просто блистал в этой теме, особенно как бахнет.

Когда у него было, так сказать, обострение, он был уверен, что ведьма хочет прийти к нему и забрать коня.

Было у него и надежное средство – все вокруг солью посыпал.

А закончилось детство, когда мой лучший друг умер, мы стишки вместе писали.

Он хотел включить телевизор, и его током ударило.

Ему было тринадцать.

"Если долго всматриваться в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя", – как говорил один сверхчеловек.

Правда, не о Телижинке, о чем-то другом.

Посмотреть бы на этого Übermensch через 40 суток пребывания в человеческой норе.

Не смотрю я в посадку, посадка смотрит в меня.

Метафизика норы.

С чего начать? С тумана? Или с цвета земли? А может, с цвета земли на лице убитого россиянина?.

А может… может, с того, как тело врастает в пейзаж? Оно лежит под деревом.

Какое-то время, в приборе ночного видения, видно, как светится тело.

Оно мертво, но еще есть тепло.

Я и сам удивился: этот свет исчезает на третьи сутки.

Валерий Пузик.

"Окопозависимость" – так называется эссе Валерия Пузика из его сборника "С любовью – папа!".

Там о том, чем одновременно пугает и притягивает эта самая странная из зависимостей.

И почему человек, не существовавший в тех условиях, никогда не поймет тех, кто там был, даже если будет вежливо кивать головой.

– Нора обнажает все, снимает защитный слой.

Она показывает, из чего ты слеплен, все твои страхи, болезни.

Страшные вещи.

Пугает то, что в какой-то момент эта обнаженность начинает нравиться тебе.

А притягивает, пожалуй, то, что нора – это подлинность и честный ответ на вопрос, что такое человек.

Место, где можно понять, кто ты и о чем.

Как то кольцо из "Властелина колец", проявляющее твою сущность.

"Мы начали замечать, что у деревьев есть глаза, как будто кто-то наблюдает за нами".

Валерий вспоминает, что в какой-то момент стал воспринимать нору как живое существо, говорить с ней.

Сгодился мистический опыт, полученный много лет назад в Телижинцах.

Во время дежурств являлся ему и бог посадки.

– Наблюдаешь, что происходит вокруг, и видишь большое пятно в приборе ночного видения.

Каждую ночь какое-то животное приходило грызть тела погибших.

Мы же знаем ориентировочно, где кто лежит, и это пятно в тепловизоре именно там копошится.

Я его называл богом посадки.

Оно ничего не боится, пришло, погрызло и ушло.

Место жертвоприношения.

"Я сидел перед экраном, смотрел видео с нашей камеры и увидел большого черного "уличного" кота, которого колумбийцы называли Пантера.

Все знали, зачем туда ходят эти зверьки.

Пантера шла есть мертвых".

Валерий с детства мечтал снимать кино.

Возможно, поэтому его рассказы, на удивление, визуальны.

Спрашиваю, как, по его мнению, подошли бы к теме норы его любимые режиссеры.

– Финчер точно снял бы фильм о норе как живом существе.

Такой триллер о клаустрофобии и о выживании.

У Тарантино это была бы авантюрная история со всеми безумными диалогами и глупыми ситуациями.

Таких у нас было много.

Например, "распаковка" ветчины, которую нам скинули с дрона.

Делили ее с помощью рулетки – не знаю, откуда она взялась там.

Нас пятеро, а ветчина – 14 сантиметров в длину.

К тому же с обоих краев есть закругление.

Всё сложно.

Эта дележка длилась долго, минут 20.

Или салон красоты от колумбийца Гуассона.

Вы можете себе представить, что чуваки на позиции делают увлажняющие маски на лицо? Кремчики всякие, отдельно для рук, отдельно – чтобы губы не трескались.

Чисто тарантиновская тема.

А Кубрика, думаю, заинтересовали бы изменения в сознании человека в норе.

"После выхода кому-то давал интервью, и начинают спрашивать: "А что вы думаете о действиях ТЦК? А о переговорах?.." О переговорах, блин.

Когда ты заходишь на позицию, мир существует только в пределах нескольких метров вокруг тебя, и всё остальное – шум, ад, фон".

Фото – Александр Чекменёв.

Уточняю: что именно узнал Пузик в норе о человеке как таковом и о себе в частности?.

– Узнал, что страха нет.

Это будет тупо звучать, но страха нет.

Обычно боишься того, что еще не произошло.

А тут произошло все, ну почти все.

Мы все равно умрем рано или поздно.

Есть просто финал истории, который тебе нравится или нет.

Нет – это когда вскрыли нору и всех уничтожили.

Поэтому твоя задача сделать так, чтобы ее не вскрыли.

Если 40 дней живешь в норе, твоя пирамида Маслоу смотрится очень специфически.

Мы сидели и фантазировали: вот выйдем – коньяк, шаурма, плов, шашлыки, торт большой..

А когда вышли, единственное желание – помыться в теплой воде.

26-летний Герой Украины Владислав Стоцкий об аде при жизни, окопном Боге и плене Москвы.

Что-то понял о Боге.

Я долгое время не мог его представить – как он, что он, о чем он.

И в норе пришло осознание, что Бог для меня – это подкрепленная действиями любовь.

Помню ужасный случай при эвакуации, когда мы вдвоем стоим на открытой местности, над нами летают дроны, с нами раненый Леопардо.

У него турникет на руке отекает, пуля в бочине застряла, никак его удобно не взять, почва такая, что грузнет все.

И в какой-то момент я говорю своему побратиму: "Бежим к ближайшему дереву".

А к нему бежать метров 600–800.

А какой-то чувак возвращается и говорит: "Давайте вытаскивать его".

И мы его тянули.

Матерились черным пехотинским матом в три этажа.

Но тянули.

Он выжил.

7-го января позвонил мне, сказал "спасибо" на украинском….

Поэтому, с одной стороны, да, человек – это хищник, который во многом способен в плане и выносливости, и поступков.

Или ты, или тебя – это о войне.

А с другой стороны, даже такое место, как нора, может быть наполнено смыслом.

Пробуждение внутреннего Стуса.

Флешбек второй.

Первое, что стоит сделать каждому – разбудить в себе своего внутреннего Стуса.

Валерий Пузик.

Когда проснулся его "внутренний Стус"? Возможно, в январе 2014-го на Грушевского в Киеве, где Пузик поймал подбородком резиновую пулю от "беркутов".

Или год спустя, когда он ушел добровольцем в ДУК "Правый сектор" и 7 месяцев воевал на Донбассе.

Уже после возвращения, когда он познакомился с будущей женой и поселился в Одессе? Тогда это столкновение с новой реальностью было не менее жестким, чем с резиновой пулей на Грушевского.

"Есть страх того, что дети спросят когда-то: "Отец, а что ты делал, когда была война?", и мне нечего будет ответить.

Это были 2014–2015-ый годы.

Теперь все иначе.

Сегодня, если скажешь, что ушел добровольцем на фронт, то выгонят с работы", – писал он по возвращении из зоны АТО.

– Я хотел устраиваться на телеканал одного из тогдашних депутатов горсовета.

Такой лысый дядя, не буду его называть.

Все было нормально до тех пор, пока я не сказал, что служил в добровольческом корпусе "Правого сектора".

Все, охрана, два больших мужика, удивляюсь, почему они не били меня своими дубинками.

"Правый сектор" в Одессе воспринимали как красную тряпку для быка.

Валерию повезло – он выжил на войне.

Но война осталась в нем.

– Я годами отрицал, что у меня есть ПТСР.

Но жена видела, что со мной происходит.

Были определенные штуки, которые я бы даже не хотел вспоминать, но они были.

"У меня определение "ветеранская проза" ассоциируется с резервацией для ПТСРных индейцев – делайте что хотите, вот вам палатка, и тусуйтесь.

Я столько "интересного" прочитал о том, что тексты ветеранов – это графомания, это никому не нужно, это фиксация, это лишь материал для настоящих писателей, которые когда-нибудь создадут гениальные книги о войне".

Фото – Александр Чекменёв.

Летом 2019-го, на пике настроений "надо просто перестать стрелять", Пузик написал открытое письмо Олегу Сенцову, который тогда находился в российской колонии.

"Я так и не понял, что произошло с нашей страной на пятом году войны.

Мы так и не стали гражданами.

Население тупо сдало себя без всякого выстрела.

Просто так, по приколу.

Веришь или нет, но это страшно.

Это страшнее, чем рыть окопы, когда над тобой летают снаряды или пули 5.45.

Это страшно, потому что это удар в спину.

Это страшно, потому что нет тыла.

Есть – овцы.

Подписался бы он под этим диагнозом стране сегодня?.

– На пятый год полномасштабной войны колеблюсь, подписался ли бы сейчас под этим, если честно.

Хотел бы он сегодня о чем-то предупредить того 25-летнего парня на Грушевского – себя тогдашнего?.

– Невозможно изменить прошлое, потому пусть все течет, как течет.

Но можно повлиять на то, что происходит сегодня.

Когда после выхода из норы мы тащились пять километров с раненым, было такое ощущение, что все это сцена из фильма Ларса фон Триера "Меланхолия", где героиня идет и как в землю встряет.

Война делает землю под ногами очень болотистой.

Мы сейчас находимся в той точке "меланхолии", когда болото хочет нас съесть.

Валерий Пузик "К твердой почве".

Вытаскивать себя из болота войны Пузик пытается по проверенному еще в 2015-ом рецепту:.

"Когда мир вокруг сводится к таким функциям, как выжить, выстрелить, дождаться, то возникает необходимость сделать что-то нефункциональное.

Рисование, резьба, письмо – это способ напомнить себе, что ты не полностью растворился в войне".

Красота на войне.

Однажды я подарил картину побратиму.

Однажды увидел, как он ставит на нее кастрюлю с борщом.

А потом видел, как на нее сворачивают пепел.

Как-то спрашиваю его:– Зачем ты ее просил?– Кого?– Картину.

Он задумался, вздохнул и ответил:– Х*й его знает.

Валерий Пузик.

– Для сна в норе было всего три места, а людей пятеро.

Поэтому я сидел с блокнотом и рисовал, и что-то записывал – бог знает что, бог знает для чего, – кажется, Валерия все еще удивляет собственное желание не раствориться в войне.

Так же в 2015 году артиллерист Пузик рисовал все свое свободное время – на крышках из-под ящиков от боеприпасов, на гильзах, на картоне.

Тем, кто искал на его картинах кровь, проклятия, ненависть, ужасы войны, отвечал:.

"Не рисовать войну.

Рисовать красоту.

Птицы, целебные цветы, небо и земля, небо и море, гигантские рыбы, рассвет и вечер, сны о доме, сны о Крыме, сны...".

"Мы на позиции говорили о литературе, ребята знали, что я пишу.

Однажды говорю побратиму: "Хочу о тебе сделать историю, чтобы ты был описан с какой-то такой хорошей стороны".

А он: "Не дай Бог, напишешь про меня какую-то херню, как мы ссоримся из-за банки тушенки, тебе пи*дец.

Я выживу, приеду и набью тебе морду".

Фото – Александр Чекменёв.

Война – это жизнь одним днем.

Состояние временности, которая длится годами – переезды с позиции на позицию, из квартиры на квартиру, из норы в нору.

Временность – это о смерти.

Творчество – это о вечности, о следе, памяти.

Как Пузику удается сочетать в себе эти два разных состояния?.

– Зачем на войне рисовать войну? Как-то неинтересно.

Война на самом деле не только о смерти.

Война – это также о красоте, которая ощущается обостренно.

Мы выходили из норы только при необходимости.

Например, когда нам сбрасывали с дрона еду.

Вылез, забрал, убежал.

И в какой-то момент у меня такая грусть была перед Рождеством – 23 декабря.

Я понимал, что начинает нестись дичь – просто другого слова не могу найти – туманы, русские, голод, ссоры.

Как-то захотелось выйти на поверхность.

И мы с Леопардо напросились мешки с мусором выносить.

А там – красное небо, снежок, морозец.

Надо было приблизиться к позиции россиян метров на 150.

И там..

они лежат.

Можно смотреть под ноги и видеть эти обгорелые перекошенные тела, ты идешь, переступаешь через них.

А можно поднять глаза – и просто божественный вечер.

Мы вернулись, залезли в нору, и такое было ощущение, что своим выходом мы разбили этот нескончаемый "день сурка".

"В тот день наш выход на поверхность длился не дольше 10 минут, может, даже меньше.

Но это был момент какого-то наполнения".

Уколы для Гуассона.

После нуля – идет новый отсчет.

Если увидите меня на улице города или на автозаправке, то, пожалуйста, не спрашивайте: что ты здесь делаешь? Это самый плохой вопрос, который я слышал за время службы.

Валерий Пузик.

Из пяти жителей "человеческой норы" своими ногами вышли двое.

Грязные, мокрые, с потерями.

Единственное желание было – наесться и помыться.

А потом Пузику нужно было быстро возвращаться в свое военное подразделение.

И он забыл блокнот в доме, где ночевал.

Думал, что навсегда.

А через месяц ему пришло сообщение с номера побратима, которого он считал погибшим: "Нашли твой блокнот.

Куда его переслать?".

– 4 января мы вышли из норы, а 12 февраля блокнот ко мне вернулся.

Я долго смотрел на конверт, потом распечатал.

Было удивительно его просматривать, даже слезы пошли, точнее – одна слеза, неконтролируемая.

Не это – хлип-хлип.

Просто смотришь, кажется, ничего не чувствуешь, а потом раз – и потекла.

Да и все.

Я отложил блокнот, пошел покурить и все.

С того дня, как мы вышли с позиции, прошло почти два месяца, но до сих пор все измеряю той гребаной норой.

Вот реально все.

Даже сон.

Сплю 4–5 часов – хочется больше успеть, потому что тик-так, тик-так..

Исчезнет ли когда-нибудь этот таймер...

На курсе документального кино Пузика когда-то учили, что главное не ответы, а правильные вопросы, ведь именно они дают направление движения мысли.

О чем он спрашивает себя часто после выхода?.

– Почему я жив? Это первое, что в голову приходит.

Когда был в норе, обещал кое-что сделать людям, которые потом погибли.

И если вышел, должен это сделать.

Ключик от того ящика в моей голове где-то в кармане лежит, и говорит: "Открой, пора открыть".

На самом деле не время, пожалуй, не время.

Пока идет война, этот ящик нельзя открывать.

У меня есть тексты, которые просто лежат, их много.

Иногда даже не знаю, зачем их пишу.

А с другой стороны, есть долг уцелевших перед погибшими – их истории нужно рассказать.

Если просто надеть шоры, ящик взорвется.

"Хуже всего на войне — грузить "двухсотых".

Самое страшное — в какой-то момент ты к ним привыкаешь: проезжаешь мимо них, куришь рядом с ними, шутишь, пьёшь, думаешь, как ему прилетело.

У тебя нет жалости, потому что знаешь, что завтра можешь так же лежать.

А кто-то из твоих друзей будет рядом курить, пить или есть сухпай..

Это твои мёртвые учителя".

Фото – Александр Чекменёв.

Через 40 дней "художественной резиденции" Пузик написал книгу - "Человеческая нора".

Говорит, самым большим его страхом было не успеть переправить текст на "большую землю" до того, как погибнет.

…Несколько раз в разговоре с Валерием кажется, что дальше продвигать его некуда – все плотно заминировано.

С включенным диктофоном там точно нечего делать.

Но всякий раз спасает блокнот с терракотовой обложкой.

На рисунке что-то похожее на схему-инструкцию, как делать инъекции.

– Еще до захода на позицию у Гуассона была травма от прилета FPV.

А в норе он простудил спину и неделю не мог ходить.

Мы стали ему делать уколы.

Первый сделали выше, чем нужно, и ему было очень больно.

Он мне сначала на себе показывал, что вот сюда, сюда, а потом говорит: "Давай блокнот".

И нарисовал схему, где именно нужно колоть.

Гуассон погиб во время эвакуации.

Мертвым не больно.

А может быть, больно – кто его знает.

Прощаемся с Валерием на Крещатике.

Здесь бушует параллельный мир.

Молодые люди с камерами настойчиво предлагают сфотографироваться на память с голубем в руках.

В витрине книжного магазина рекламируют издание "Визия Украины.

Пузик спешит по делам – тик-так, тик-так.

Растворяется в толпе, оставляя голоса из блокнота:.

"Не хочу умирать голодным".

"Ноу аквы.

Ноу ням-ням.

Нет проблема".

"Сны ждут нас дома".

"Мертвым не больно".

Михаил Кригель, УП.