Традиция и беспорядок

Наша страна по праву называет себя демократией.

Каждый украинский президент был в оппозиции к предшественнику.

Каждая политическая партия предлагает переучредить страну.

Но при этом у дизайна нашей демократии есть одна рельефная особенность.

Большинство тех стран, с которых мы привыкли брать пример, имеют общий политический водораздел.

Этот водораздел становится ключевым во время предвыборных кампаний.

Один лагерь пугает своих избирателей засильем ЛГБТ и мигрантов, обещает защитить суверенитет и традиционные ценности, предлагает вооружить государство полномочиями и искать будущее в прошлом.

Другой лагерь отказывается обсуждать культурные отличия и проблемы интеграции, не всегда находит общий язык с глубинкой и не умеет быстро принимать решения.

Результаты этого противостояния мы видим в новостях.

Венгрия и Польша, Германия и Франция, США и Румыния – во всех этих странах избирателю предлагают выбирать между инклюзивностью и эксклюзивностью, корыстью и солидарностью.

Правила прошлого столетия пытаются взять реванш у правил нынешнего.

И если вторая половина двадцатого века была полем конкуренции традиционных "левых" и "правых", споривших об экономике и роли государства, то теперь основное поле противостояния сместилось к темам идентичности, суверенитета и национального эгоизма.

И во всем этом общем правиле есть одно исключение.

Наше колониальное прошлое определило дизайн нашей внутренней политики.

Где по одну сторону баррикад были сторонники российской версии прошлого и будущего, а по другую – сторонники украинской.

Оба лагеря боролись за симпатии инертного большинства, сосредоточенного на ценностях выживания, потому что лишь оно способно было подарить численный перевес на выборах.

И чтобы не проиграть в этом противостоянии, националисты и демократы были обречены на союз.

На сцене Майдана Олег Тягнибок стоял рядом с Арсением Яценюком и Виталием Кличко.

Протестующие из "Правого сектора" стояли бок о бок со столичными хипстерами.

Те, кто хотел Европу, и те, кто хотел суверенитета, вместе держали оборону против "Беркута".

Виктор Янукович в одинаковой степени угрожал и нации, и демократии, а потому протест против него объединял сторонников обоих лагерей.

А следом было российское вторжение.

Аннексия Крыма и вторжение на Донбасс.

Москву не считали врагом лишь носители пророссийских взглядов – а сторонники нации и демократии вместе шли в военкоматы.

Тогда же произошла ценностная диффузия – когда политическая программа националистов прописалась в предвыборных обещаниях их союзников.

В результате декоммунизация, смена топонимики, национальная политика и политика памяти перестали быть требованием одного лишь правого лагеря, сместившись вместо этого в центр.

Все следующие годы защита нации и демократии шли рука об руку.

В результате даже любое антикоррупционное расследование получало национально-освободительный контекст.

Полномасштабная война лишь подтвердила статус-кво.

Лагерь тех, кто готов был спасать демократию, и тех, кто хотел спасать нацию, стал пополняться за счет представителей того самого инертного лагеря, который прежде был сосредоточен на ценностях бытового выживания.

Россия заставила определяться со своими взглядами тех граждан Украины, которые прежде о них не задумывались.

Ситуативный союз не только не распался, но и оброс новыми адептами.

В результате Украина сохранила свое принципиальное отличие от соседей.

Наличие внешнего врага консолидировало лагеря, которые в других странах нередко разведены по разные стороны баррикад.

Но было бы ошибкой считать, что война привела к полной диффузии – и что этот союз не может в какой-то момент распасться.

Подобный кризис возможен, как и неизбежная катастрофа, которая за ним последует.

Те, кто ставят в приоритет нацию, будут обвинять своих вчерашних союзников в том, что их попытка беречь демократию во время войны привела к поражению.

Что из-за них не получилось провести полноценную мобилизацию.

Перестроить экономику на военные рельсы.

Победить коррупцию и саботаж в тылу.

Что слепое следование правилам и процедурам стало фактором, стреножившим армию.

Что попытка заигрывать с избирателем в тылу привела к ослаблению армии.

Что демократия в сражении с авторитарным противником стала фактором слабости, а потому стране нужна сильная рука и железная воля.

Правый лагерь рискует превратиться в подобном сценарии в лагерь политического рессентимента – примерно так, как это сегодня происходит в любой другой стране континента.

Демократический лагерь, оставшийся без поддержки союзника, начнет проигрывать тем, кто станет предлагать стране "грузинскую модель".

Вдобавок "коллективный Запад" будет восприниматься в стране не как причина украинской стойкости, а как фактор, приведший к поражению из-за своей внутренней нерешительности.

А потому если Россия не сможет победить Украину на поле боя – она сделает все, чтобы убедить нас в том, что она победила.

И многое в этот момент будет зависеть от того, станем ли мы соглашаться с ее версией финала войны.

Частный политический эгоизм может привести к тому, что у российской версии событий появятся союзники внутри нашей страны.

Которые станут повторять версию об украинском поражении – даже если по итогу войны Украина сможет сохранить и свою независимость, и свой суверенитет.

Украинский консенсус между адептами нации и демократии – главное наше отличие на фоне остальных европейских стран.

То, что позволило вырваться стране из постсоветского лимба.

То, что не позволило превратить Украину в еще одну Беларусь.

То, что накачивало демократию мускулами и давало будущему – политику "one voice".

Все наши внутренние споры – всего лишь налог на синергию этого союза.

Чем чреват его распад – мы можем увидеть на примере наших соседей.

Темное будущее наступит, если из прилагательного "национально-демократический" исчезнет дефис.

Павел Казарин.