Многоэтапная операция: как Израиль и США четыре года готовили конец Исламской Республики

Этот текст является резюме эфира Юрия Романенко с Мазиаром Мианом о ситуации в Иране.

Когда 28 февраля 2026 года американские и израильские самолёты начали наносить удары по Ирану, многие наблюдатели восприняли это как внезапный разворот событий. Мазиар Миан — иранец, живущий в Украине уже двадцать лет, человек, который следит за внутренней политикой Исламской Республики через семью, друзей и персоязычные Telegram-каналы — с самого начала смотрел на происходящее иначе.

«Это всё началось ещё после протестов 2022 года, когда особенно Израиль увидел, что есть такой потенциал внутренний, на что можно опираться», — говорит Миан.

По его словам, после убийства Махсы Амини и шести месяцев протестов израильское военно-политическое руководство сделало принципиальный стратегический вывод: иранское общество — это не инертная масса, запуганная режимом, а живая, потенциально взрывоопасная сила. Её можно учитывать в расчётах. На неё можно опереться.

Символом нового курса стал визит принца Реза Пехлеви в Израиль в 2023 году. Сын последнего шаха встретился с Нетаньяху, посетил Стену Плача и Яд Вашем. Для политика в изгнании, десятилетиями воспринимавшегося западными столицами как экзотический реликт, это был выход на совершенно иной уровень.

«Встреча с Нетаньяху была первой такой громкой встречей с главой государства», — констатирует Миан. После неё, по его убеждению, началось планирование многоэтапной операции по уничтожению режима.

Операцию изначально намечали на лето 2026 года. Но январские протесты спутали карты — в хорошем смысле для тех, кто хотел смены власти в Тегеране. Израильский начальник Генерального штаба Израиль Кац публично признал: увидев готовность иранского общества, командование приняло решение начать раньше.

«Они решили эту операцию провести раньше, потому что увидели готовность иранского народа», — объясняет Миан.

Чтобы понять логику нынешней войны, необходимо вернуться к тому, что произошло 8–9 января 2026 года. Этот эпизод остался почти незамеченным в западных медиа — его затмили другие новости. Но Миан называет его переломным.

6 января принц Реза Пехлеви опубликовал в Instagram видеообращение с призывом выйти на улицы. Ролик набрал больше 90 миллионов просмотров. Вечером 8 января, в точно назначенное время — в 20:00 — люди вышли по всему Ирану.

«В 8:00 люди вышли на улицы. В 9:00 интернет полностью отключили», — рассказывает Миан.

За двое суток — 8 и 9 января — режим убил более 30 000 человек по всей стране. Не только в Тегеране. В маленьких городах провинции Илам, в Лорестане, в Белуджистане. Два небольших города на западе страны — Абданан и ещё один, название которого Миан в горячке разговора не вспомнил, — несколько дней полностью находились под контролем восставших.

«Призыв к выходу людей на улицы был очень хорошо, позитивно воспринят. Люди послушались и вышли», — говорит Миан. И добавляет с нескрываемой уверенностью: когда придёт время снова — они выйдут опять.

Январские события стали доказательством того, что принц Пехлеви — не просто «ютубер в эмиграции», как иронизируют скептики из иранской диаспоры в США. Это политик с реальным мобилизационным ресурсом внутри страны.

Миан описывает логику военной кампании как последовательную и хирургически выстроенную. Никакого хаоса — только этапность.

Первый этап — уничтожение прокси-сетей. Разгром Хезболлы в Ливане, ликвидация боеспособности ХАМАС в Газе. Щупальца Исламской Республики в регионе отрублены.

Второй этап — уничтожение собственного военного потенциала Ирана. Ракетная программа и флот. «Флот потопили полностью, даже тот корабль, который в Индийском океане находился», — говорит Миан. Пусковые установки баллистических ракет уничтожены настолько, что количество пусков снизилось, по разным оценкам, на 60–70%. В первый день войны Иран выпустил около 275 ракет. Через неделю — около 15 в сутки.

Третий этап — и именно здесь разговор становится по-настоящему неожиданным — удары по силовому аппарату внутри страны. По штабам Корпуса стражей исламской революции, по полицейским участкам, по спортивным комплексам, где укрывались бойцы КСИР.

«Вчера были удары по нескольким спортивным комплексам государственным. Это место, где прятались как раз эти силовики. В олимпийском комплексе Азади разбомблен двенадцатитысячный крытый зал, где прятались силовики», — рассказывает Миан.

Романенко формулирует логику этих ударов прямо: «Это подготовка восстания, потому что это центр управления подавления восстания». Миан соглашается.

Зачем тратить дорогостоящие ракеты на районный полицейский участок в провинциальном городке? Потому что именно этот участок — точка, откуда выйдут люди с оружием, когда толпа выйдет на улицу. Уберите эту точку — и толпу будет некому расстреливать.

«Зачем это делать? Зачем бомбить маленький полицейский участок в маленьком городке? Для этого есть план. И этот план — смена режима», — говорит Миан.

Первый день войны принёс не только военные результаты, но и политический перелом. Был ликвидирован верховный лидер Али Хаменеи.

«Первый день был уничтожен Хаменеи, лидер Исламской Республики, на кого всё держалось, на самом деле. Это очень большой результат», — оценивает Миан.

Гибель Хаменеи обнажила структурную слабость системы, которая десятилетиями выстраивалась вокруг единственного центра принятия решений. Оказалось, что у режима был план на случай ликвидации верхушки: право отдавать приказы передавалось генералам рангом ниже. Теоретически — разумно. На практике — катастрофа.

«Сейчас разные генералы в разных местах поступают так, как им хочется», — констатирует Миан.

Результат — серия решений, которые иначе как безумием не назовёшь. Иран начал обстреливать страны, которые до последнего пытались предотвратить войну и выступали посредниками. Ракеты и дроны полетели в сторону Омана, Азербайджана, Турции. Одна ракета упала на Кипре — на территории британской военной базы.

«Начали бомбить даже Оман. Какой в этом смысл?» — недоумевает Миан.

Сцена, которую он описывает далее, достойна политической сатиры. Иранский МИД срочно звонит в Баку и сообщает, что не понимает, что произошло, и обещает расследование. Одновременно КСИР публикует заявление, что дроны, упавшие в Азербайджане, — вовсе не иранские, а азербайджанские.

«Это говорит о потере управления», — резюмирует Миан. Режим ещё не рухнул, он «каким-то образом держится», но признаки распада управленческой вертикали очевидны.

Вопрос о реальной власти в Тегеране после гибели Хаменеи — не риторический. Миан разбирает расстановку сил детально.

Формальный президент Масуд Пезешкиан — величина декоративная. «Он не решает ничего сейчас в Иране», — говорит Миан, уточняя, что это справедливо с момента его избрания.

Реальная власть сосредоточена в руках двух людей. Первый — Моджтаба Хаменеи, сын верховного лидера, сам выходец из КСИР, участник ирано-иракской войны. Он, по оценке Миана, наиболее вероятный претендент на роль нового лидера режима. Второй — Али Лариджани, секретарь Совета национальной безопасности. Именно он, по словам Миана, отдавал приказы об открытии огня по демонстрантам 8–9 января: «Совет по национальной безопасности даёт разрешение на то, чтобы открыли огонь. Это его зона ответственности».

Есть и третья фигура — спикер парламента Багер Калибаф, тоже выходец из КСИР. Все трое — люди одной системы, одного корпуса, одной войны.

На периферии существуют реформисты — Хасан Рухани и Джавад Зариф. Миан не исключает, что их могут привлечь к переходным процессам как лица с более умеренным имиджем. Но самостоятельной силой они не являются.

Показательно: в день записи эфира израильтяне нанесли повторный удар по подземному бункеру под резиденцией Хаменеи — на этот раз противобункерными бомбами. «Говорят, что там кто-то находился. Возможно, кто-то из тех, кого я сегодня назвал, возможно, нет уже с нами», — осторожно замечает Миан.

Одна из самых горячих тем вокруг иранского конфликта — роль курдских вооружённых формирований. Западные СМИ активно обсуждали возможность курдского наступления с территории Ирака. Миан реагирует на эту тему с нескрываемым раздражением.

«Это всё смешно. С этого ничего не получится», — говорит он.

Аргументация выстроена на двух уровнях. Первый — чисто военный: иранская армия насчитывает 150–190 тысяч человек плюс несколько сотен тысяч резервистов. Против этой силы несколько тысяч вооружённых курдских бойцов в Ираке — «просто шутка», по выражению Миана.

Второй уровень — политический и психологический, и он важнее. Иранские курды, вышедшие на протесты 8–9 января с теми же лозунгами, что и жители Тегерана, Исфахана и Шираза, считают себя иранцами. Сепаратизм — маргинальное явление, не имеющее массовой поддержки даже в Курдистане.

Но у этого тезиса есть важная оговорка. Миан проводит неожиданную параллель с Украиной: «Если Израиль и США окажут поддержку маргинальным сепаратистам, чтобы захватить какой-то кусок — в таком случае такие же, как я в Иране, они все пойдут воевать, защищать свою землю».

Он вспоминает отца — военного офицера, служившего при шахе. Когда Саддам Хусейн напал на Иран в 1980 году, тот пошёл на фронт — защищать страну, а не режим. «Для него не было такого, что вот это нападение на иранский режим. Человек пришёл забрать твою землю — ты идёшь защищать свою землю».

Именно поэтому, настаивает Миан, нынешняя война воспринимается иранцами иначе, чем любая предыдущая агрессия: «Никто землю иранцев не хочет забрать. Наоборот, бомбят людей, которые их убивали два месяца назад».

Отдельный сюжет эфира — как оппозиция поддерживает связь с населением в условиях тотальной информационной блокады. Миан рисует картину, в которой сорок лет борьбы режима с внешними сигналами складываются в почти анекдотическую последовательность.

Сначала конфисковывали видеокассеты — на них первая волна эмигрантов из США записывала послания для оставшихся на родине. Потом изымали спутниковые тарелки — приезжали, поднимались на крыши и просто забирали. «Нам приходилось ещё раз покупать тарелку, чтобы поймать спутник», — вспоминает Миан о годах, проведённых в Иране.

Теперь отключают интернет. 8 января 2026 года — через час после того, как люди вышли на улицы — сеть была обрублена полностью. Одновременно начали глушить Starlink.

Сегодня оппозиционные каналы с десятками миллионов подписчиков вещают по спутнику и через коротковолновое радио — «как голос Америки 50 лет назад», замечает Миан без тени иронии. Несколько раз хакеры взламывали государственное иранское телевидение: на несколько минут все каналы показывали обращение принца Пехлеви.

Starlink при этом продолжает частично работать. «Мы картинки получаем, видео получаем» — это значит, что внутри Ирана существует организованная сеть людей, которые снимают, знают, кому передать материал, и умеют его выгружать в сеть через те немногие точки, где сигнал пробивается.

Юрий Романенко не уходит от неудобного вопроса: что эта война означает для Украины прямо сейчас? Ответ не однозначен.

Краткосрочные издержки очевидны. Нефть дорожает. Запасы ракет-перехватчиков Patriot в странах Залива серьёзно истощены: по расчётам, которые Романенко цитирует из статьи аналитика Фабиана Хоффмана, только ОАЭ израсходовали за первые дни войны от 20 до 40 процентов своего арсенала. США одновременно снимают часть санкций с российских логистических компаний — чтобы мотивировать Москву на большую сговорчивость. Внимание Вашингтона и его военные ресурсы сосредоточены на другом театре.

«У русских сейчас есть какое-то время — будет фора по преодолению нашей ПВО», — признаёт Романенко.

Миан не спорит с тактическим измерением. Но настаивает на стратегическом: «В долгосрочной перспективе Украина получит союзника вместо врага». Шахеды перестанут летать. Баллистические ракеты перестанут поставляться в Россию. А встреча Зеленского с принцем Пехлеви на Мюнхенской конференции в начале 2026 года — свидетельство того, что Киев уже думает именно в этой логике.

«С этого всё начиналось, когда у нас был первый с тобой эфир. Первый — 2022 год, осень, когда я первый раз у тебя был в эфире. Мы говорили о том, что необходимо с ним начать коммуницировать», — напоминает Юрий Романенко Мазиару Миану. «Да, мы первые были», — подтверждает тот.

Финальный тезис Мазиара Миана — и, пожалуй, самый важный для понимания всей ситуации. Война против Ирана не может затянуться. Не потому что кто-то этого не хочет, а потому что против затяжного конфликта работает слишком много интересов одновременно.

Китай получает 80% иранской нефти через Ормузский пролив. Индия — крупнейший покупатель ближневосточных энергоносителей. Арабские страны живут транзитом через тот же пролив. Трамп не может позволить себе долгую войну накануне электорального цикла.

«Никому не выгодно. Китай, Индия, они покупают нефть у арабов, и эта нефть проходит через Ормузский пролив. Никто не допустит, чтобы это была долгая война», — говорит Миан.

При этом военная логика тоже работает против затягивания. За первую неделю уничтожено, по оценке Миана, 80–90% ракетного потенциала Исламской Республики. Флот на дне. Командная вертикаль разрушена. «Если за неделю такое произошло — значит, через неделю вообще не будет этих пусков».

Остаётся главный вопрос: успеют ли удары по силовому аппарату ослабить его настолько, чтобы народное восстание, когда придёт призыв, не захлебнулось в крови — как это произошло в январе?

«Когда их разбомбят — тогда мы посмотрим, будет результат или нет», — говорит Миан. И добавляет то, что, собственно, и делает этот эфир важным документом момента: «На данный момент всё к этому идёт».