Я выругался на королеву

Перед входом в Холирудский дворец в Эдинбурге 48-летний шотландец Джон Дэвидсон попросил сообщить королеве Елизавете ІІ о том, что у него синдром Туретта, поэтому он, вполне вероятно, выругается. Королева вручила ему MBE — звание члена Ордена Британской империи — за просветительскую работу об этом расстройстве, а Дэвидсон в ответ выдал «F**k the Queen!». Королева, по его словам, лишь улыбнулась и продолжила говорить. А перед этим, на парковке, на вопрос охраны Дэвидсон ответил: «Bomb! I've got a f***ing bomb!» («Бомба! У меня есть проклятая бомба!»).

Эпизод с королевой открывает британский байопик I Swear («Я ругаюсь») — ленты, взявшей в 2026 году две премии BAFTA, в частности за лучшую мужскую роль для Роберта Арамайо, известного нам из «Колец власти».

А через несколько минут после начала церемонии награждения сам Джон Дэвидсон,  который сидел в зале как исполнительный продюсер ленты, во время выхода на сцену Майкла Б. Джордана и Делроя Линдо выкрикнул слово на букву N, которая в английском языке считается расистским оскорблением.

В соцсетях уже через полчаса вспыхнула бурная дискуссия. Джейми Фокс в комментариях под видео написал, что Дэвидсон meant that sh*t: «Из всех слов именно это тебе Туретт подсказал?», а Пирс Морган ответил ему в X, что прежде чем писать, нужно было сначала посмотреть фильм.

BAFTA признала структурные слабости в процедуре управления рисками живого эфира. Сам Дэвидсон объяснил: выкрикнутое им слово — это буквально последняя вещь в мире, в которую он верит. Тики, признался Джон, словно нарочно ищут самое больное — для него и для тех, кто рядом.

BBC официально признала, что нарушила свои редакционные стандарты, допустив слово в эфир, несмотря на двухчасовую задержку; публичные извинения вышли в начале апреля.

Я ругаюсь, но это не нарочно

Лента Кирка Джонса, режиссера «Пробуждение Неда» и «Моей большой греческой свадьбы-2», — это биографическая драма, изысканно балансирующая между нежностью и жестокостью. В 1983 года двенадцатилетний Джон (его роль исполняет Скотт Эллис Уотсон) мечтает стать вратарем в школе шотландского городка Галашилс, пока во время экзамена перед скаутом у него внезапно не появляются тики и эхолалия (автоматическое, неконтролируемое повторение слов, фраз или звуков).

Директор школы в ответ бьет его по рукам поясом; мать выгоняет из-за стола; после того, как отец уходит из дома, Джон, доведенный до отчаяния, заходит в реку, чтобы больше не возвращаться. Его вытаскивают живым. Диагноз поставят лишь через несколько лет, да и он в 1980–1990-х еще мало что значит в городке, где слова «Туретт» не знает никто, включая его семью.

Центральная сцена фильма, если искать главный тезис Джонса, — не встреча с королевой, а суд. Джон проходит как свидетель по делу о драке в клубе, которую сам и спровоцировал тиком. Он пытается дать клятву говорить правду, а вместо этого трижды выкрикивает судье непристойность. Старый сторож Томми Троттер (блестящий Питер Маллан), который берет Джона под свое крыло в общественном центре, говорит в зале: «Никому же не придет в голову обвинять слепого в том, что он опрокинул пиво в пабе. Почему же к Джону другое мерило?».

На Rotten Tomatoes лента получила 100% свежести, а в британском прокате собрала 8 миллионов долларов — для инди-драмы без единой франшизной звезды это почти чудо. Главный секрет фильма — в актерском мастерстве Арамайо: он прожил три месяца в Галашилсе рядом с реальным Дэвидсоном и упрямо отказывался превращать тики в спектакль.

От «Молота ведьм» до Жиля де ла Туретта

Первое задокументированное упоминание о тиках и невольных вокализмах мы находим в тексте совсем не медицинском.

В 1486 году члены ордена доминиканцев Гайнрих Крамер и Якоб Шпренгер опубликовали Malleus Maleficarum («Молот ведьм») — катехизис охоты на ведьм. Среди его симптоматологических описаний есть священник, который непроизвольно дергался и выкрикивал непристойности — инквизиторы объявили его одержимым дьяволом. В XVI–XVII столетиях такой квалификации вполне хватало, чтобы человек оказался на костре.

Только в 1825 году французский врач Жан-Марк Итар, занимавшийся диким мальчиком из Аверона (аутистом), описал случай маркизы де Дампьер, парижской аристократки, которая посреди салонных разговоров выкрикивала вульгарные фразы. Это была первая задокументированная копролалия в истории медицины, то есть непреодолимое импульсивное влечение к циничной, нецензурной или оскорбительной ругани.

Шестьдесят лет спустя, в 1885-м, ученик известного Шарко в больнице Сальпетриер — Жорж Жиль де ла Туретт — синтезировал описания девяти пациентов в отдельный синдром, мгновенно названный его именем.

Интересно, что именно копролалия — тот симптом, который массовая культура считает «визиткой» Туретта, — встречается только у 10–15% больных. У остальных есть кашель, моргание, дерганье головой, прокручивание шеи, прикосновение к объектам — симптомы, которые без объяснений воспринимаются как нервозность или плохое воспитание.

Само содержание копролалии оказалось культурно детерминированным. Сравнительное исследование в Великобритании и ОАЭ, а также синтез предыдущих работ фиксируют копролалию у 4–11% японцев, 46% новозеландцев и 60% жителей Гонконга. В определенном смысле синдром Туретта — это своеобразный сейсмограф культурных запретов: он делает явным именно то, чего мы боимся больше всего.

Украинские голоса

В Украине о синдроме Туретта говорят мало, хотя по мировым метаанализам расстройство есть приблизительно у пятерых из каждой тысячи школьников — то есть на приблизительно 3,5 миллиона украинских учеников это больше 15 тысяч детей, которые преимущественно не диагностированы.

Самое известное открытое лицо — писатель Иван Байдак, автор романа «(Не)помітні», одним из героев которого является мальчик с Туреттом. Байдак, сам живущий с этим диагнозом с подросткового возраста, в интервью рассказывал, что отказывается садиться за руль: боится моргнуть в критический момент и навредить другим.

Эта откровенность делает чрезвычайно важную вещь — переводит фокус с сухого клинического термина в человеческое измерение. Деталь о руле поразительно созвучна с главным конфликтом британского «Я ругаюсь» — ежедневной, невидимой для окружения борьбой за контроль над собственным телом и изнурительной «маскировкой» симптомов на людях.

Но если в Британии об этой борьбе снимают кино уровня BAFTA (еще в 1989 году BBC выпустила документальный фильм «Джон не сумасшедший», впервые показавший стране затравленного 15-летнего Дэвидсона), провоцируя общенациональные дискуссии, то в Украине тема до сих пор остается чаще всего незаметной. Наше общество, не имея базовой осведомленности, часто склонно клеймить неконтролируемые движения или звуки, оставляя людей с расстройством в зоне тотального непонимания.

ZN.UA пообщалось с двумя людьми с диагнозом или проявлениями синдрома Туретта.

Ирина, 24 года, Львов. Тики появились в 14. В ее случае — не копролалия, а покашливание и эхолалия, то есть невольное повторение только что услышанного. Как-то в школе учительница биологии поставила ей двойку за то, что Ирина повторила слово, которое эта самая учительница произнесла пять секунд назад. «Самое страшное — не сам тик, — объясняет Ирина, — а момент перед ним. Ты знаешь, что через мгновение твое тело тебя предаст, и ничего не можешь сделать. Это как чихание, которое невозможно сдержать, только в тысячу раз сильнее — и ты еще знаешь, что вокруг есть люди, которые тебе за это что-то скажут». Именно это чувство клиницисты называют предчувствительным импульсом, и оно, по данным европейских исследований, есть у 90% людей с синдромом Туретта.

Максим, 16 лет, Харьковская область. Первые тики — моргание и дерганье плеча — появились в феврале 2022-го, сразу после начала полномасштабного вторжения, когда мальчик вместе с семьей ночевал в подвале многоэтажки. Сначала невропатолог во Львове, куда переехали с семьей, списывал все на острый стресс. Диагноз поставили только в 2024 году, после того, как в тиках появился вокальный компонент — короткие отрывистые «хм-хм», которыми Максим сейчас ставит разделительные знаки в своей речи.

Его случай, вероятно, на грани классического Туретта и так называемых функциональных тиковидных расстройств, которые западная медицина усиленно обсуждает с 2020 года, фиксируя всплеск среди подростков во время пандемии и в зонах активных конфликтов.

Ни одно из солидных исследований не утверждает, что стресс вызывает Туретта; в то же время многочисленные работы фиксируют, что психосоциальный стресс ухудшает течение болезни у тех, у кого уже есть генетическая склонность. То есть война не приводит к Туретту, но может усиливать его проявления.

Максим сейчас посещает онлайн-терапию с когнитивно-поведенческим компонентом, осенью должен пойти в 11-й класс. Его любимая сцена в «Я ругаюсь» — та, где Джон с помощью рисунка объясняет девочке с синдромом Туретта, что тик — это просто сигнал тела, а не приговор.

Украинский контекст добавляет к теме Туретта измерение, о котором британский фильм, конечно, не говорит: война как среда, где детские и подростковые тиковые расстройства участились и где признаки функциональных тиков иногда путают с классическим Туреттом.

«Синдром Туретта высокогенетичный, — напоминает Джеймс Лекман, профессор Йельского центра детских исследований и один из ведущих мировых исследователей расстройства. — Стресс сам не создает Туретта, но ощутимо модулирует его течение. В наших долговременных данных уровень психосоциального стресса, зафиксированный в начале, прогнозировал тяжесть тиков и обсессивно-компульсивных симптомов через два года — даже с поправкой на исходную тяжесть».

Для детей, растущих в среде затяжного конфликта, эта связь особенно важна: война, перемещение и потеря стабильности — это хронические стрессоры, а не кратковременные эпизоды. Каждый дополнительный месяц без ощущения безопасности — реальный клинический фактор.