Писатель Павел "Паштет" Билянский: Написать книгу легко, просто нужно писать каждый день

Новая книга писателя и военнослужащего Павла "Паштета" Билянского "Будь ласка, не бійся" была написана уже после полномасштабного вторжения. А в марте он стал лауреатом Национальной премии Украины имени Тараса Шевченко в номинации "Проза" за автобиографический роман о войне "Битись Не можна Відступити". Как он сам сказал: "Я писатель, у меня теперь и справка от государства есть, "шевченковская", а потом грустно добавил, что очень хотел, "чтобы романа "Битись Не можна Відступити" не было. Как не было бы войны. Но чтобы герои книги остались живы".

Журналист Коротко про посетила творческую встречу с Павлом Билянским по поводу выхода новой книги в рамках проекта «Тет-а-тет в книжном магазине» и узнала о следующем: почему писатель считает, что подвигов на войне не должно быть, об особенностях военного юмора, о том, что помогает держать «кукуху», о смелости и трусости.

Мне приснился Бог со словами: "Ты же давал мне обещание писать"

- Павел, вопрос простой и сложный одновременно: как вы пишете книги?

– Ручками по клавиатуре – хоба-хоба-хоба (смеется). Если вы серьезно относитесь к писательству, то главное – это делать регулярно. Поэтому написать книгу легко, просто нужно каждый день писать хотя бы строчку. Пройдет 500 дней, и у вас будет книга. Просто нужно это каждый день делать.

- "Кухня" писателя на передовой - в каких условиях вы там работаете? Есть ли у вас стол? Или, может, вы на колене пишите?

- Все в телефоне: подсоединяешься к какому-нибудь "старлинку", и погнали. Бывает, наговариваешь в него, если хочешь что-то быстро, или записываешь. А теперь ноутбук с собой уже есть, и если у тебя есть время, ты можешь мысли в ноутбуке записать и закинуть в какой-нибудь Google Doc, а потом посмотреть все это. Опять же, я многое писал, выбрасывая сразу в Facebook, а потом собирал.

Но иногда бывает такое, что ты хочешь что-то запомнить, но записать времени нет, и ты пишешь просто какое-то слово, а потом сидишь такой: "Боже, о чем это было?".

- Чем две ваши книги - "Битись Не можна відступити" и ваша совсем новенькая четвертая "Будь ласка, не бійся" - между собой будут отличаться? Ну, чтоб не говорить, что обе о войне.

- В последней книге не будет ни одного боевого действия. Это книга о первых днях обороны Киева, о теробороне, которая в то время сидела внутри города и о боевых действиях только слышала. В книге не будет ни одного убитого и только один раненый. Ну, то есть это книга о войне без войны, но с ощущением тех первых дней, когда мы вообще не понимали, что вокруг происходит. Большинство, с кем я общался, кто остался жив с тех пор и более или менее нормален, все мне говорили и говорят одно и то же: мы все думали, что это будет длиться месяца три и или нас убьют, или все закончится. Других планов не было.

- Вы больше пишете для читателя сегодняшнего или для кого-то, кто в будущем почитает эти тексты и лучше поймет, как мы здесь были?

- У меня есть банальная история по этому поводу: после "Битись..." был длительный период, когда мне вообще ничего не писалось. Я потерял себя. Никак не мог собраться, что-то шарился. Всё было сложно. И вот у меня был отпуск - я напился ужасно, буквально в хлам, и уснул себе. И ночью мне приснился Бог. Вот прям серьезно. Причем он сел передо мной и говорит: "Я тебя сберег. А ты мне что говорил? Ты какие слова говорил, когда вокруг все взрывалось? Ты же давал мне обещание писать. А что ты сейчас делаешь? Что - назад хочешь?". И потом строго так подытожил: "Паша, пиши". И я проснулся со словами: "Хорошо, я все понял". И с того момента Паше стало легче, и Паша пишет. Я каждый день что-то пишу, даже если это одно предложение, и как-то все норм.

- Говорят, что на войне нет атеистов. Что вы можете сказать об этом?

- Как говорил мой взводный, на войне верят все, но каждый во что-то свое. А неверующих людей на фронте я не встречал. Просто не все верят в Бога или не все верят в Бога православного или католического. Уверен, когда наша группа ехала на штурм, в небо поднималась куча молитв, просто каждый молился чему-то своему. Человеку, постоянно под смертью, нужно понимание, что, кроме смерти, есть что-то. Ну прям надо – с этим легче воевать и легче умирать.

Юмор - это признак разума. Шутить может думающий человек

- Знаю многих людей, которые, читая ваши тексты, плачут. Это та эмоция, которую вы хотите вызвать у людей?

- Нет, ну там есть из чего поржать, потому что я за то, чтобы текст был эмоциональным. Какие у нас работающие эмоции? Слезы и смех. На этом и работаешь всегда. Когда я работал на кладбище и учился писать кладбищенские истории (книга «Я работаю на кладбище». - Ред.), я в несколько предложений мог засунуть и ужас, и смех, потому что эти истории происходили со мной. Ну вот, например, пришли ко мне люди, они только похоронили маму, и у них все было сложно. И они, такие заплаканные, что-то у меня спрашивают, а я понимаю, что они в ответе не нуждаются, потому что зашли ко мне, чтобы просто заткнуть дыру в своем каком-то поле.

И тут залетел шмель и стал кружить по конторе, и я думаю: прогоню его. И так ногой махнул, а он хоп - и в брючину. Неприятно. Я начал стягивать штаны с себя и взывать: "Боже, спасайте, дорогие!". И вот по конторе в труселях скачу, а потом поворачиваюсь, а те стоят и ржут. Я такой: «Извините, был напуган», а они: "Класс! Жизнь, шмели, люди в труселях, норм!" – и пошли.

- Если говорить о юморе и о балансе между ужасом и смехом, это сейчас очень характерно для украинцев, потому что в мире - апокалипсис, а мы лепим мемы и шутим. И это очень спасает. Для вас юмор - самотерапия или знаете другие методы защиты от ужаса вокруг?

- Во-первых, я считаю, что юмор – это признак разума. Шутить может человек мыслящий. Люди тупые шутить не умеют - они шутки повторяют иногда и то неуместно. Чтобы создать шутку, нужно провести серьезную работу внутри себя. Я всегда с этим нормально уживаюсь, поэтому считаю себя довольно умным человеком (смеется). Шутка делает человека человеком. Чем ближе к передовой, тем больше ржаки и тем она тупее и откровеннее, а еще она какая-то довольно бестолковая и постоянная. И это норм. Самые тупые шутки, которые я слышал, это шутки, когда ты выезжаешь на штурм или на "нуль". И все из этого ржут, потому что когда ты ржешь, то не просто над шуткой, ты же ржешь над смертью и над своим ужасом. Ржешь над происходящим, оставаясь человеком.

Но знаете, нельзя говорить что-то о шутке и не пошутить. Я эту шутку уже несколько раз рассказывал и ею проверяю всегда, сколько среди присутствующих военных, а сколько гражданских. Мы как-то были на штурме, и побратиму оторвало ногу. Мы его затащили в безопасное место и ждали эвакуации. И тогда к нему подошел наш парень и сказал: "Слушай, ты просто неправильно желание новогоднее сформулировал. Надо было пожелать стать стройнее на 20 кг, а не стать легче на 20 кг". Ну вот такие шутки на фронте.

Когда притупляется чувство страха, это не ОК. Привыкать нельзя

– Что в войне для вас оказалось неожиданным? То есть, пока вы на войну не пошли, об этом не знали?

- Во-первых, я все-таки думал о себе, что больше пугаться буду. Но это не о том, что я такой храбрый, это скорее о моем психологическом устройстве. Один мой побратим говорил, что каждому человеку отмерено свое количество страха, которое он может перенести. У каждого есть внутри такая емкость, которая твой страх собирает - у кого это чарочка, а у кого ведерко. У меня емкость нормальная, потому что были такие моменты, когда что-то происходит - у людей вокруг паника, а я такой: "Ну еще нормально, мы еще потянем".

А еще я в конце концов понял, что на войне у тебя нет личной жизни, так что надо очень уметь налаживать коммуникацию, уметь со всеми находить общий язык. Надо, чтобы тебя знали, потому что если тебя не знают и не помнят, то могут и забыть.

И еще нужно постоянно учиться, прокачивать свои скилы. Ибо если ты не становишься лучше, то ты никому не интересен, и тогда тобой будут затыкать разные дыры. А специалиста всегда ценят в любом войске. Ибо в гражданской жизни ты специалиста уволил и нашел другого, а в армии не факт, что найдешь, и не факт, что уволишь.

Я вообще думал раньше, что война - это побегал-пострелял, но нет, война - это тяжелая работа, в которой надо разбираться.

- Сколько времени прошло, прежде чем вы поняли, осознали и приняли?

– Очень быстро. Когда меня в самом начале службы поставили что-то охранять и первый какой-то полковник накричал на меня, что я "тупой придурок", потому что чего-то там не понимаю, я себе подумал: ну я же не "тупой придурок", а значит, надо что-то менять и переходить к тем, кто не тупые и не придурки. И я направился к умным. Ну, то есть ситуация побуждает тебя развиваться.

В армии всегда есть выбор: ты можешь быть, условно, очень простой пехотой, которая что-то копает, прячется по норам и так далее. А можешь овладеть чем-нибудь, например каким-то дроном или еще чем-то, и ты уже не простая пехота, а опытный человек, которого уже больше ценят, потому что на специалиста нужно учить.

Затем ты себя показываешь как человека, который может управлять другими людьми, и тебя слушают - и ты еще более нужный человек. Чем у тебя меньше скилов, тем меньше ты значителен.

- Вы затронули понятие "страх". Что происходит с ним на передовой, где опасность есть каждую секунду?

– Страх притупляется, и ты привыкаешь к этому ощущению. Помню, как я впервые заехал в норы и окопы, в которые летело все, что могло лететь. Просто до этого мы что-то штурмовали, заходили-выходили, но не сидели, не держали оборону. А тут мне приказали заменить командира на участке, где военные держали оборону. И я приезжаю, а мне так страшно, что я день тупо сижу в норе – в каске, в бронике, с автоматом – и боюсь выйти. Вокруг все взрывается, а я трясусь и думаю: "Боже, что я здесь делаю?"

Бойцы мне говорят: "Давай мы тебя проведем, покажем наши позиции, дежурство назначишь", а я им из норы: "Вы же до меня это сами делали, то и делайте дальше - такой мой командирский приказ". Часов двадцать я так просидел, а потом настала ночь, все притихло, и я выполз-таки из укрытия.

Мы на той позиции просидели недели две, и я уже на третий день был "на шлепках", в футболочке. И однажды пришли разведчики, их нужно было отвести в нужную точку. И мы погнали. Они в броне такие, все дела, а я "на шлепочках". И ребята: "Ну ты монстр. Вообще страха нет". А я улыбаюсь – эх, вы, необстрелянные! - и вспоминаю, как я из норы нос свой боялся высунуть (смеется).

Но, с другой стороны, скажу: правила безопасности нельзя превращать в шутку. Мы как-то сидели втроем с побратимами так, "на шлепках", и варили кофе. Свистнула мина, мы вдвоем упали, а третий нет. Мина разорвалась, и его чиркнуло обломком по виску немного. Крови было много, потому что на голове капилляров куча - рану мы как-то залепили и вызвали эвакуацию. Ничего сложного. Он нормально разговаривал и уехал в госпиталь. А мы сидим и думаем: блин, тоже так хотим – поехать с царапиной, а там поесть нормально, в душик сходить. А на другой день этот раненый впал в кому, потому что от того удара у него произошло внутреннее кровотечение, хотя на первый взгляд все было ОК. Поэтому, когда притупляется чувство страха, это не ОК. Привыкать нельзя.

- А вот смелость на войне – это отсутствие страха или это что-то другое значит?

– Слушайте, боятся все. Просто смелые боятся и делают, а трусы боятся и не делают. Нет другой разницы. Я очень не люблю, когда рассказывают о подвиге, потому что, по-моему, подвиг - это когда сходятся бессмысленность, глупость, несовершенство руководства и необходимость что-то с этим делать. Подвигов не должно быть, потому что война – это работа, и если все нормально отлажено, все работает, то зачем подвиги. Пусть будет нормальная спокойная работа по уничтожению русни. И все будет здорово.

Надо себе ставить задачу без заглядывания далеко вперед и к ней бежать – это держит «кукуху»

- Между гражданскими и военными в любом случае существует пропасть. После победы военные вернутся. Нужно ли гражданским их бояться? Ну потому что я вас слушаю, и вы как будто абсолютно нормальный. Но всегда есть нюанс.

- Я вам скажу так: на каждого человека, который находится непосредственно на передовой, воюет и видит смерть, приходится очень много военных, которые на передовой не бывают. Нет, их работа важна, потому что они чинят автомобили, привозят оружие, готовят еду и делают кучу всего остального. Но, думаю, у них не будет такого ПТСР.

Из миллиона военных, которые вернутся домой после победы, жесткий ПТСР может быть у нескольких сотен - в масштабе страны не столь великая цифра.

А что касается меня: вот вы говорите, что я нормальный - расскажу вам историю из своей жизни. Приехал я в Киев в короткий отпуск прямо из зоны боевых действий, а жена на встречу со мной приехала из Карпат. И вот среди ночи я проснулся и понимаю, что лежу... в посадке, надо мной дрон и рядом пацанов нет. Думаю, хорошо, выясним, есть ли русские. И в этот момент жена такая: "Всё нормально". А я думаю: "О-о, ненормально", ну и решаю для себя, что меня, конечно, сейчас убьют, но хоть одного я с собой заберу. Это без шуток.

Чтобы вы понимали, дрон в моем сне – это была лампочка от кондиционера, которая светилась в темноте над головой. И жена дальше в этой истории обычно рассказывает, что в этот момент она понимает, что у нее всего несколько секунд, чтобы сказать мужу что-то правильное. И тогда она командным голосом крикнула: "Відставити!"

- Ну да, по-армейски отреагировала.

- Да ведь она у меня прапорщик 92-й бригады и потому быстро понимает, что надо говорить. Так что, слава Богу, все нормально закончилось. Какие мы вернемся? Какая-то пропасть, конечно, будет, но хочу сказать несколько успокоительное: мы не первая страна, которая это переживает. И у нас есть большое преимущество, потому что когда американцы возвращались из Вьетнама или советские солдаты из Афгана, все они возвращались как захватчики. У них не было морального оправдания своим поступкам. Мы же возвращаемся, как люди, защищавшие свое государство, своих людей, то есть морально мы в выигрыше. Поэтому это сложно, но гораздо проще, потому что мы изначально уже на хорошей стороне.

- А что помогает, как вы как-то выразились, "держать кукуху" лично вам?

– Ну, я не знаю на самом деле. Иногда кажется, что нет никаких сил это делать. Иногда кажется, что вроде бы все хорошо. Все как у всех – дети, семья, обязанности. Так получилось, что мы с Павлом Казариным (военный, писатель. – Авт.) были сначала в теробороне в одном подразделении и в один день приняли присягу. И недавно он мне прислал фото наших двух справок, в которые вписаны руками фамилия, подпись и присяга, – со словами: "Вот когда мы с тобой душу и продали" (улыбается). Вот это держит – ты дал присягу и это твой долг. Сложно. Иногда ты очень не хочешь это делать, но это нормально. Это такие качели. Они есть у любого творческого человека: "я гений - я гимно" или "у меня есть силы, потому что я знаю, что у меня там родные, - у меня нет сил, все, конец, мы все умрем".

Говорят, нормально работает вот такая вещь: когда люди бегают марафоны на длинные дистанции, они никогда не держат все дистанцию ​​в голове целиком. Они бегут от куста к кусту, что называется, от поворота к повороту. И вот нужно себе ставить такие задачи без заглядывания далеко вперед и к ним бежать. Мне очень помогает писательство, потому что я могу сказать: "У меня вышла книга, это класс, потому что я что-то сделал важное". То есть что-то после меня останется, и оттого нет ощущения, что я "пролюбил" это время.