Японцы придумывают, как не ходить в туалет во время сеанса. Почему фильм о том, как сын якудзы играет женщину на сцене, стал феноменом

Рё Ёшидзава держит веер так, будто это заряженный пистолет: медленный наклон головы, мерцание шелка, и вот из тела тридцатилетнего мужчины выступает утонченная женщина, созданная восемнадцатью месяцами ежедневных тренировок под присмотром живого мастера кабуки — Накамуры Гандзиро IV. Это центральная сцена «Кокухо» (国宝 — «национальное достояние») — драмы о традиционном японском театре, которая стала самым кассовым японским игровым фильмом всех времен, собрав 128 млн долл. Каждый десятый житель страны пришел посмотреть, как сын якудзы учится играть женщину на сцене.

В эпоху, когда японский бокс-офис безраздельно принадлежит анимэ и франшизам, артхаусная лента о оннагату — мужчине, который исполняет женские роли в кабуки, побила 22-летний рекорд «Ритма и полиции 2» и оставила далеко позади «Мстителей: Завершение», собравших на японском рынке вдвое меньше.

Кровь якудзы, шелк кабуки

Нагасаки, 1964 год: четырнадцатилетний Кикуо Тачибана наблюдает за тем, как его отца, лидера якудзы, убивают в заснеженном саду. Знаменитый актер кабуки Хандзиро, которого играет Кен Ватанабэ с величественной сдержанностью, ставшей его фирменным знаком еще с «Последнего самурая», берет сына гангстера под опеку, потому что распознал в нем то, чего не было даже у его родного сына Сюнсукэ: талант, настолько ослепительный, что граничит с проклятьем.

Дальше пятьдесят лет соперничества и братства, измен и самопожертвования, в которых Кикуо и Сюнсукэ растут вместе, выходят на сцену вместе и соревнуются за право называться кокухо («национальным достоянием») — наивысшим титулом для художника в Японии, который одновременно имеют не более сотни людей во всей стране. Фильм снят по одноименному бестселлеру Сюичи Ёшиды — романом на 800 страниц. Первый монтаж его продолжался четыре с половиной часа, и режиссер Ли Саниль описал процесс сокращения до трех часов как хирургию без анестезии.

Дзайничи снимает самый японский фильм

Ли Саниль родился в 1974 году в Ниигате. Он дзайничи — кореец третьего поколения, потомок корейцев, очутившихся в Японии вследствие колониальной оккупации Корейского полуострова 1910–1945 годов, и принадлежит к сообществу из примерно 450 тысяч человек, которое десятилетиями существует в сложной зоне между двумя идентичностями. Его отец преподавал в корейской школе Чхонрён, связанной с КНДР, сам Ли ходил в корейскую школу вплоть до старших классов, и в отличие от многих дзайничи, которые берут японские имена во избежание бытовой дискриминации, никогда не менял фамилию, не брал псевдоним и не маскировал свое происхождение.

Все его фильмы — «Лиходей», «Гнев», «Непрощенный» — крутятся вокруг одной и той же темы: чужой во вражеской среде, человек, пытающийся найти место в мире, который его отторгает. И вот «Кокухо». Этот проект Ли вынашивал пятнадцать лет: об аутсайдере, сыне якудзы, который входит в самый герметичный, кастовый, наследственный мир японской культуры — театр кабуки — и достигает его абсолютной вершины. Дзайничи-кореец снял самый японский фильм в истории японского кино.

Оннагата: когда мужчина становится женщиной

Для западного зрителя слово «кабуки» зачастую звучит пренебрежительно — в английском языке выражение kabuki theater используют для обозначения показных, но пустых политических жестов, и фильм Ли Саниль демонстрирует, насколько это представление поверхностно. Кабуки — театральная форма с четырехсотлетней историей, где все роли исполняют мужчины. А оннагата (女形) — актеры, которые специализируются на женских ролях и считаются носителями наивысшего мастерства: они хотят не имитировать женщину, а создать идеализированную, превосходящую реальную женственность.

Кабуки возник в начале XVII века как театр городского простонародья, в противоположность аристократическому Театру Но, и с самого начала был пронизан парадоксами. Первые спектакли ставила женщина, танцовщица Идзумо-но Окуни, однако уже в 1629 году сёгунат Токугава запретил женщинам выступать на сцене, считая их присутствие слишком провокативным, и с того времени все роли — и мужские, и женские — исполняют исключительно мужчины. Из запрета родилась целая философия: оннагата не имитирует женщину, а создает женственность как абстракцию, очищенную от биологического и приподнятую до уровня чистого искусства. Многие из великих оннагата утверждали, что истинная женщина никогда не сможет сыграть женственность так убедительно, как мужчина, ибо не способна посмотреть на нее снаружи.

Сцена кабуки — это отдельная вселенная с собственной физикой. Ханамичи (花道, «цветочный путь») — длинный помост, который проходит через зал и стирает грань между зрителем и актером; миэ — замирание в драматической позе с нирами (перекрещиванием глаз, когда один зрачок двигается к переносице), что стало одной из самых узнаваемых визуальных икон Японии. Куроко — помощники в черной одежде, которых зритель обычно якобы не видит, хотя они стоят на сцене рядом с актером. Весь этот арсенал передается через систему иэмото — наследственную иерархию, где сценическое имя, репертуар и даже жесты являются собственностью семьи, а не индивидуального таланта. И именно потому вторжение аутсайдера в этот мир — это не просто сюжетный ход «Кокухо», а настоящее нарушение культурного табу.

Рё Ёшидзава и Рюсей Иокогама тренировались полтора года под руководством Накамуры Гандзиро IV, изучая не только хореографию, но и ката — канонические формы движения, которые передаются из поколения в поколение. И результат оказался настолько убедительным, что фильм получил номинацию на «Оскар» за наилучший грим и прически. Это первая такая номинация для японского фильма с японской командой. На 98-й церемонии академии в марте 2026 года «Кокухо» проиграл «Франкенштейну», а в категорию «Наилучший международный фильм» не попал, хотя и прошел в шорт-лист. И это отдельный разговор о том, как Голливуд воспринимает азиатское кино, которое не вписывается в привычные жанровые рамки.

Впрочем, главный «Оскар» этого фильма — не статуэтка, а культурное влияние: по данным японских медиа, продажа билетов на реальные спектакли кабуки возросла на 20%, большие театры зафиксировали приток молодых зрителей и тех, кто пришел на кабуки впервые.

«Бонтан Аме» для мочевого пузыря

Хронометраж «Кокухо» — 2 часа 55 минут без антракта, и для японских зрителей это создало вполне реальную логистическую проблему, которая взорвалась в соцсетях вирусным лайфхаком: чтобы не хотелось в туалет во время длинного фильма или концерта, надо съесть несколько «Бонтан Аме» — мягких жевательных цитрусовых конфет со вкусом помело от компании из Кагошимы, которая производит их с 1924 года. Логика, пусть и не подтвержденная научно, в том, что сахар стимулирует выработку антидиуретического гормона, а жевательная текстура отвлекает от позывов.

«Бонтан Аме», столетняя конфета со съедобной оберткой из рисового крахмала, который обычно продается как дагаши, то есть дешевое детское лакомство за несколько десятков иен, внезапно стала дефицитным товаром. Seika Foods не успевала с поставкой, в конбини появились рекламные стенды «Идете на концерт? Идете в кино? Возьмите «Бонтан Аме», а тренд попал в Южную Корею. Японская конфета из Кагошими стала мемом с обеих сторон Корейского пролива, благодаря фильму корейского режиссера о японском театре. И есть в этой симметрии что-то неуловимо хорошее.

В последней сцене фильма журналист спрашивает состарившегося Кикуо, что он еще ищет, и тот отвечает одним словом — «пейзаж». Тот самый пейзаж, который он увидел еще юношей во время выступления легендарного оннагаты Мангику, где боль и красота стали неразличимыми, где тело перестало быть тюрьмой и превратилось в инструмент, где традиция оказалась не кандалами, а крыльями.

Кикуо не родился в семье актеров кабуки, Ли Саниль не родился японцем. И оба доказали, что традиция — это не кровь, а выбор, умноженный на одержимость. На Токийском международном кинофестивале 2025 года Ли вручили награду имени Акиры Куросавы за выдающийся вклад в мировой кинематограф, и он принял ее под своим корейским именем.