От НКВД до рашизма: что объединяет советский террор и современную Россию

«Коли мене спитають, що таке війна,

я без роздуму відповім — імена»

Максим Кривцов

Накануне Дня памяти жертв политических репрессий мы снова говорим об именах. Не только тех, кого сегодня убивает Россия, но и тех, кого она уничтожала столетие назад.

Полномасштабная война России против Украины практически ежедневно собирает свою кровавую дань, стирая города и села, убивая наших людей — военных и гражданских, взрослых и детей, количество имен которых уже не помещается ни в голове, ни на новостном портале. Эти имена — постоянная и жгучая боль, которая живет в сердцах не только родных, но и тех, кто не знал жертв лично. Например, юная девушка, художница Вероника Кошужко, убитая во время обстрела Харькова в 2024 году, или заботливая бабушка, пенсионерка Мария Примак, погибшая после ракетной атаки столицы в 2025 году.

Чьи-то истории благодаря медиа становятся известными во всем мире, как, например, история Ирины Филькиной — «женщины с красным маникюром», убитой псковскими десантниками в Буче в 2022-м. Ее судьба уже стала международным символом и одним из доказательств российских военных преступлений. А чьи-то истории еще неизвестны общественности, поскольку связаны с самыми свежими потерями. 14 мая 2026 года Россия снова совершила одну из самых массированных и тяжелых атак на Украину, забрав только в Киеве жизнь свыше 20 человек, среди которых трое — дети. Их имена пока не обнародованы, но боль от этого не становится меньше…

Как не становится меньше и гнев, который держит нас в состоянии душевной и физической мобилизации — ведь должны выдержать и победить, — и пламенное желание справедливой отплаты тем, кто принес смерть на нашу землю.

Наказание российских преступников должно обязательно свершиться при нашей с вами жизни, иначе человечеству следует забыть о базовых ценностях и собственной безопасности и признать, что оно не способно защитить себя от циничных и аморальных уродов. Если не будет реального суда с конкретными сроками заключения и возмещения убытков, то разрывы поколений, другие проблемы и хлопоты и всякие условные такеры карлсоны или владимиры соловьевы, купленные за фсбэшные средства, попытаются размыть понятие ответственности, понимание добра и зла. И тогда миру придется готовиться к следующей войне и ее жертвам. Ведь нынешняя ситуация в Европе отчетливо показала, что ненаказанное зло возвращается, и возвращается в еще более уродливой и агрессивной форме. В свое время, чтобы одолеть нацистский режим, многие влиятельные страны пошли на соглашение с дьяволом — коммунистической системой, закрыв глаза на ее преступления против собственных граждан. Путинская Россия, выбрав «знакомый» путь культа личности наподобие сталинского, политику внутреннего изоляционизма и внешней экспансии, поиска врагов и идеи собственного превосходства, в конце концов, возродив и апологетизировав чекистское прошлое, неизбежно пришла к рашизму как идеологии, образу мышления и действия.

Фашистскому российскому мировоззрению, которое основывается на советских традициях и направлено на ведение агрессивной войны и оправдание насилия, необходимо жестко и настойчиво противостоять. Благодаря войску Украина оказывает вооруженное сопротивление, используя все свои возможности и поддержку стран-соседей. Однако немаловажна также борьба культурная и интеллектуальная — с имперскими мифами, стереотипами, искажениями реальной картины советского прошлого, на которых базируется пропаганда агрессивной и людоедской России.

Одним из таких мифов стал выпестованный средствами кинематографа и поп-искусства в целом образ СССР как страны «вкусного мороженого», низких цен и заботы о своих гражданах. Этот миф в российской политике памяти всегда соединяется с отрицанием событий Большого террора 1937–1938 годов и других карательных операций либо их объяснением потребностями политического момента или экономической целесообразности. Массовые убийства мирных людей в мирное время цинично игнорируют, архивно-уголовные дела репрессированных засекречены, и доступ к ним закрыт.

В Украине в то же время документы советских карательных органов открыты для широкой аудитории, а ежегодное проведение согласно указу президента Украины с 2007 года Дня памяти жертв политических репрессий в третье воскресенье мая (в этом году — 17 мая) свидетельствует о том, что общество готово к адекватному восприятию травматического прошлого и искреннему разговору о непростых процессах и тяжелых последствиях российско-большевистской оккупации. Ведь на самом деле история может научить. Особенно, если хочешь научиться и понять причинно-следственные связи. Увидеть влияние тех или иных решений на судьбу целого народа. Осознать, что в непостоянном мире только собственное самостоятельное правовое государство обезопасит от повторения геноцидных практик.

Очень важно, чтобы за огромным количеством жертв репрессий (а по данным Украинского института национальной памяти, в период Большого террора на территории УССР были осуждены 198 918 человек, из которых около двух третей — к расстрелу) украинские граждане замечали более глобальные вещи. Ведь речь идет, с одной стороны, о лишении сообщества определенной альтернативы развитию. Уничтожив писателей и художников, актеров и профессоров, студентов и инженеров и, наконец, просто мастеров своего дела независимо от профессии, красная Москва ликвидировала целые научные и художественные школы, обезглавила промышленные, учебные и музейные учреждения и таким образом ослабила интеллектуальный капитал.

С другой стороны, массовые политические репрессии затормозили естественный процесс передачи опыта от одного поколения другому. Ведь те, кто мог бы рассказать о чине и борьбе, культуре и исконных традициях, Украинской революции 1917–1921 годов и государствообразующих мечтах, оказались в ямах Быковни, Сандармоха, Винницы, Рутченкового поля и др.

Ну и, собственно, с третьей стороны, за большим количеством жертв необходимо всегда видеть индивидуальные истории, осознавая, что каждый уничтоженный коммунистическим режимом человек создавал свой отдельный мир, о чем-то мечтал, к чему-то стремился, он размышлял, чувствовал, строил планы на будущее. Вот такие индивидуальные истории удивительно прозрачно демонстрируют банальность и повседневность зла, когда убийства в СССР превращались в бюрократическую рутину, отсутствие критического мышления, выполнение плановых показателей. Помним, что на каждую украинскую область в то время довели конкретные планы (т.н. лимиты) на расстрел, о которых нужно было регулярно отчитываться. Исполняя преступные приказы, сотрудники НКВД не замечали и не хотели замечать перед собой живого человека из плоти и крови, испуганного, избитого, униженного, а воспринимали его как цифру в строке статистической отчетности.

Тотальное обезличивание — еще одно преступление тоталитарной системы, которое можно компенсировать, лишь называя имена жертв, рассказывая персональные истории, показывая на их примере, как действует тоталитарная машина уничтожения — использует мельчайшие факты биографии, бытовые обстоятельства, семейные истории, чтобы оправдать незаконное убийство.

Представьте себе молодого автора, который, дебютировав лишь в начале 1930-х годов, серьезно волнуется о том, чтобы его слово не было пустым, ненужным, бездарным. В письме к жене Михаил Дубовик писал: «Як хочеться сказати щось таке, щоб у ньому відчувалося серце, буяння пристрасті, вогню, гніву, радості, суму, любові… Іноді кусаєш губи і сльози котяться з очей. Оце і є муки творчості. Оце і є мука, яка сповняє моє серце і родить оті запитання: «навіщо? для чого?».

Имея слабое здоровье и только став на литературный путь, он зарабатывал на проживание, меняя разные профессии: корректора, инструктора селькоров, секретаря, печатался в тогдашней прессе. Но несмотря на такой внешне стандартный путь «пролетарского писателя», сохранял украинскость в быту и речи. По крайней мере, его сын — известный художник-шестидесятник Александр Дубовик — вспоминал: «Вдома в нас розмовляли тільки українською, у дитячому садку теж, потім мене віддали в українську школу. Коли під час евакуації опинився в Челябінську, мав проблему: я не розумів російської, і мене не розуміли!».

Михаила Дубовика арестовали в июне 1941 года, инкриминировав антисоветскую деятельность и участие в «националистической» организации «Просвіта» (NB!). Михаила Дубовика расстреляли 7 июля 1941 года в Киеве, в 1954-м писателя реабилитировали. Но семье в течение десятилетий настойчиво лгали о подлинных обстоятельствах смерти. Правду о судьбе отца сын узнал только в 1991 году.

А теперь представьте себе девочку с Фастовщины по имени Анна, которая с детства воспитывается в традиционной ролевой модели. Слушает родителей, соблюдает обычаи, поет в церковном хоре, ходит в местный костел, выходит замуж. В 20 лет рожает сына, затем дочь и мирно хозяйничает на земле вместе с мужем. В октябре 1937 года Анну Лясоту арестовывают сотрудники НКВД «за вражеское отношение к советской власти, контрреволюционную агитацию» и «письменную связь с родственниками в Польше». Вот так частная переписка женщины, которую подтвердили некоторые односельчане, вместе с критикой грабительского отношения власти к колхозникам и обучением детей родному языку стоило жительнице села Снегиревка жизни. И не имело значения, что «следствие» продолжалось только 15 дней, а само дело базировалось лишь на словах. Анну Лясоту расстреляли 10 ноября 1937 года в Киеве, а реабилитировали 1 июня 1989-го.

Но во время коммунистического правления не только творческая деятельность или критика уровня жизни могли стать основанием для арестов. Тоталитарная система устроена так, что даже молчание расценивалось как подозрительное. Учительница Трилеской школы на Киевщине Елена Крамская привлекла внимание к себе поведением, поскольку «в разговоре с учителями была весьма осторожна, особенно на политические темы» (это прямая цитата из ее характеристики с места работы), а еще от родственников за границей получала посылки (сало, пальто, шарфы, детскую литературу). Но больше всего зацепил в деле женщины обычный бюрократический документ о сдаче пяти серебряных ложек и одного золотого крестика в финотдел НКВД, так как они не имели отношения к делу и не могли являться вещественным доказательством. Конечно, зачем сыну арестованной, 15-летнему мальчику, у которого вскоре расстреляют и маму, и отца, драгоценные вещи. О нем же должна «позаботиться» советская власть…

Имена, которые мы вспоминаем, чтобы почтить память жертв политических репрессий, — это не только озвученные физические потери украинского населения вследствие преступлений коммунистического режима. И не только подтверждение того, что все эти ужасы происходили на нашей земле во времена оккупации. Это также наш символический счет к России независимо от того, какого цвета флаг сейчас развивается над Кремлем. Ведь приказы и цифры спускались с Москвы, операции санкционировало высшее партийное и государственное руководство СССР, а убийства людей были не «эксцессом исполнителя», а системной и планомерной политикой власти. И этот символический счет с именами сотен тысяч замученных нужно добавить к другим именам, которые вспомним во время будущего суда над рашизмом и коммунизмом.