"Запоздавшие" украинцы: постколониальная критика модерности

Модерн, а также теории развития, сформированные под влиянием модернизационной парадигмы, опираются на давние бинарные конструкции человеческих обществ, которые были критически переосмыслены в постколониальной теории (Edward Said, Homi Bhabha). Эти бинарности порождают иерархическое противопоставление между "Западом" и сконструированным им "Другим", помещая незападные контексты в разряд "туземных", "примитивных" или недостаточно развитых. В этой дискурсивной архитектуре Восточная Европа, и особенно Украина, занимает особое и гипердетерминированное место (Микола Рябчук). В этом тексте предлагается постколониальная критика модерна как такового - как системы, которая выставляет Запад "цивилизованной" и "цивилизующей" силой и одновременно воспроизводит зависимое положение украинских элит, встроенных в эту систему через механизмы символического и материального воспроизводства (Pierre Bourdieu).

От колониально-рашистских нарративов Российской империи, изображавших украинцев "малороссами", "хохлами" или "селюками", до современного репертуара российской пропагандистской образности - "недогосударство", "бандеровцы", "нацики" - а также филантропо-капиталистических и селебрити-гуманитарных инициатив Запада, порой воспроизводящих логику "белого европейца-спасителя" ("просвещение", "обучение демократии", "помощь бедным родственникам"), Украину неизменно изображают архетипически "запоздалой" (Frantz Fanon) или "недоразвитым Другим" в самом сердце Европы.

Недавние дискуссии о "возвращении в Европу" или "европейском выборе" лишь подтверждают живучесть этого колониального представления, в рамках которого украинцев снова и снова низводят до роли "учеников" или "ассимилянтов". Так воспроизводится евроцентричная фикция украинской "запоздалости" - представление, будто история Украины начинается либо с крещения Киевской Руси, либо с вхождения в имперские образования. В этом смысле "запоздалость" работает как всеобъемлющий евроцентричный (и имперский российский) знак, обозначающий воображаемое состояние интеллектуальной, материальной и культурной неполноценности.

Как отмечает искусствовед Ася Баздырева, западные европейцы никогда не считали восточных европейцев в достаточной мере людьми - для них это просто квалифицированный ресурс, поставляющий длинный перечень услуг. Десятилетиями западные европейцы видели в восточных источник дешевой рабочей силы, тел для проституции, людей, чей труд лишь обслуживает то загрязнение, которое производит западная аутсорсинговая промышленность. Восточные европейцы существуют, чтобы носить одежду из секонд-хендов ЕС и ездить на старых, неэкологичных и опасных автомобилях. Они - буферная зона, производственная площадка; они "развиваются", у них нет права политического голоса, им нужно помогать, ведь они образуют нижний слой общества, необходимый для обслуживания верхнего.

Эта воображаемая "запоздалость" структурирует и культурные встречи. Почему архетипический западный путешественник или даже сосед-поляк или венгр ищет то, что маркируется как "аутентичная украинская культура": сало, вышиванки, "дикие" казацкие танцы, "экзотические" обряды, села без дорог, "настоящих" крестьян? Помимо превращения материальной нищеты и культурной "инаковости" в туристический товар, эта логика экзотизации (James Clifford) действует через двойную артикуляцию: она одновременно подпитывает евроцентричные и имперские представления и формирует то, как постколониальные украинские элиты начинают репрезентировать сами себя.

Патология - или, точнее, социальная психика - постколониального украинского субъекта вплетена в этот процесс. От политических элит, демонстрирующих космополитичную компетентность в общении с западными партнерами, до "евроремонтной" эстетики и показного потребления западных брендов, до постановочных "казацких" перформансов для иностранных делегаций - все эти практики становятся способом оправдать ожидания западного зрителя и одновременно воспроизводят колониальные фетиши. Эта динамика кристаллизуется в туристических и инвестиционных пакетах, которые местные посредники и компрадорские элиты (местная верхушка, обслуживающая иностранный капитал) (Andre Gunder Frank) формируют под представления внешнего "центра".

Бинарная логика модерна - "мы", цивилизованный Запад, против "нецивилизованного" или "запоздалого" Востока Европы - лежит в основе императива "догоняющего развития" и модернизационных программ, которые продвигают Бреттон-Вудские институты (Всемирный банк, МВФ) и связанные с ними структуры. Эти подходы исходят из допущения, что "постсоветские" или "традиционные" общества должны повторить западные траектории развития. В неолиберальной критике (David Harvey) эти процессы рассматриваются как глобальная институциональная форма неравенства.

По мнению Аси Баздыревой, российская война в Украине - часть и следствие имперского (а потому колониального) взгляда на Украину как на ресурс, то есть как на пространство для сделок, обмена материальными ресурсами, отношений добычи и истощения. И проблема, даже трагедия, с учетом обстоятельств, в том, что в игре две колониальные силы - одна активно убивает, другая эксплуатирует до последнего, оставляя людей и землю умирать. Обе видят Украину объектом, безголосой, просто территорией. Их колониальные взгляды очевидны в том, как они смотрят на Украину. Для Запада Украина - не вполне Европа, это подкласс Европы, чьи функции подлежат обсуждению. Россия же способна определять Украину лишь по отношению к себе самой, доходя до того, чтобы назвать ее "анти-Россией", но никогда Россия не сможет увидеть в Украине самостоятельный субъект. На протяжении всей своей истории Украина-как-территория формировалась под давлением этого двойного колониализма.

При этом включение Украины в глобальную историю - от крепостничества, колониализма, Голодомора (1932-1933), политических репрессий, апартеидных практик советской системы (паспортный режим, "пятая графа") до геноцида, неоколониализма и неолиберализма - подрывает линейные модели "(недо)развития" и саму категорию "запоздалости".

Исторические исследования и эпистемическая перенастройка, усиленная деколониальным поворотом (Walter Mignolo; Gayatri Spivak), вернули Украине центральную роль в формировании модерна, цивилизации и политических институтов. Для тех, кто остается в рамках евроцентричных генеалогий, труды украинских мыслителей, а также современная деколониальная критика демонтируют миф об "украинской запоздалости".

Эти критические дискурсы нельзя пренебрежительно называть "националистическими" или "враждебными великой русской культуре"; они - строгие и незаменимые поправки к долгой истории колониального и неоколониального эпистемицида (систематического уничтожения чужого знания), который лишает Украину ее человечности, стирая историческую память и культурное наследие.

Эта интеллектуальная традиция выходит за пределы постмодернистских нарративов о цивилизации и модерне. Она даже ставит под сомнение представление о Французской революции как о единственном источнике свободы, равенства и политической воли, напоминая о казацкой политической организации с ее формами выборности и коллективного управления, которые предшествовали многим европейским государствам. Важна Конституция Филиппа Орлика (1710), которую можно рассматривать как ранний пример конституционного мышления в европейском контексте. Эти и множество других критических вмешательств дают понять, что Украина и ее диаспоры не были пассивными получателями модерна; напротив, они были активными участниками его становления - пусть и под постоянным колониальным давлением.

Подвергая критике концепт "запоздалых украинцев", невозможно избежать амбивалентности, которая отражает более широкие исторические противоречия. Этот вопрос касается и украинского интеллектуального и политического класса.

Размышляя о постколониальном моменте, украинские мыслители, подобно Фанону, не были склонны к преувеличениям в критике "ловушек национального сознания" - предательства национальных интересов постколониальной мелкой буржуазией. Забегая вперед: сегодня мы сталкиваемся с появлением еще более паразитического слоя. Для ясности назовем их "шампанскими интеллектуалами" (или "евроремонтной элитой"). Их отличают интеллектуальная нечестность и политическая конъюнктурность. Эти игроки формируются преимущественно в западных или прозападных академических парадигмах, после чего становятся частью административных и технократических структур - или, наоборот, находят себя в академической воук-среде.

Слово "шампанское" указывает на их поверхностность, моральное разложение и экзистенциальное противоречие: самопровозглашенные служители народа, на деле укореняющие интересы западной метрополийной элиты, чтобы поддерживать собственный роскошный образ жизни.

Этот класс воплощает архетип "запоздалого украинца": политическую элиту, отрекшуюся от критического разума, по сути оторванную от исторической памяти и культурной преемственности, но способную ритуально репрезентировать "народ".

Их удовольствие и тяготение к метрополийной культуре порождают намеренную культурную амнезию (незнание собственной истории, пренебрежение украинским языком в частной жизни), что позволяет им выращивать клиентелистские сети, консолидировать пространственные привилегии и обеспечивать социальный статус. Когда это политически выгодно, они разыгрывают заранее срежиссированную близость к бедным - надевают вышиванку, жмут руку шахтеру или фермеру, делят с ним трапезу, обращаются к нему на украинском перед камерой. Эти жесты не маскируют того, что они действуют как политические оппортунисты, чьи альянсы меняются в зависимости от того, какой патрон (Вашингтон, Брюссель, раньше - Москва) удовлетворяет их материальные и электоральные амбиции. Придя к власти, они манипулируют статистикой - часто при поддержке международных финансовых институтов - чтобы приуменьшить бедность и нищету. В Украине, потерявшей миллионы людей из-за войны и эмиграции, государство публично празднует программы временной работы за рубежом, фактически поощряя отток мозгов и рабочих рук.

Итак, можно сделать обоснованный вывод: эти запоздалые украинцы (компрадорские элиты) не имеют ни интеллектуальной, ни моральной способности взращивать политическое сознание и этические обязательства, необходимые для улучшения социально-материального благополучия собственного общества. Их энергию поглощает эфемерное: митинги и кивки перед западными благодетелями, коктейльная дипломатия, возможности для фото и роль послушных законодателей, обслуживающих геополитические амбиции внешних сил. Они суетятся вокруг международных встреч - будь то саммит НАТО или встреча с МВФ - и возвращаются с предсказуемым и пустым отчетом: "Это была очень познавательная встреча".

В своем хроническом кризисе легитимности и устойчивой некомпетентности они удерживают политический вес, въезжая верхом на спинах бедного электората - через накопление богатства, патронаж и консолидацию элитных сетей. Оторванные от жизненных реалий масс, они предлагают лишь перформативную эмпатию через символические жесты и политику видимости: "Несите камеры: в селе наводнение; я надену сапоги, закатаю рукава и раздам мешки гречки". Или: "Несите камеры, я отремонтирую крышу школы". Машина кликбейта превратила страдания простых людей в конвейер по фабрикации скоростных "героев" и "патриотов".

В итоге эта группа воспроизводит модель политического класса как посредника между глобальными структурами власти и локальным обществом.

В завершение стоит подчеркнуть: история не является нейтральной категорией. Она всегда остается полем борьбы за интерпретацию, власть и память (Antonio Gramsci). И эти процессы оставляют за собой след исторической ответственности и политического выбора.