Переводчик с японского Игорь Дубинский: «Начать мыслить литературу как действительно мировую...»

20 лет назад на тогда еще бумажных полосах ZN.UA вышло интервью с переводчиком японской литературы Игорем Дубинским под красноречивым заголовком «Перевод с японского — дорогое хобби». В то время ситуация с переводами на украинский книг из страны, «которая по количеству издаваемых каждый год книг входит в пятерку ведущих стран мира и издает 6% мирового потока художественной литературы», была плачевна.

Изменилось ли что-то за такие непростые десятилетия?

О разных аспектах перевода японских художественных произведений общаемся с паном Дубинским — одним из немногочисленных переводчиков литературы, которую он категорически не согласен считать экзотической, в первую очередь из-за этих 6% вклада в мировой фонд (сегодня в Японии издают около 75 000 названий книг в год).

— Игорь Михайлович, как вы пришли к такому непростому делу, как художественный перевод с японского? Изучали язык в вузе или самостоятельно? Какой была первая переведенная книга, трудно ли было ее издать?

— Я начал изучать японский на пятом курсе КПИ. Меня оставляли работать на кафедре инженером-исследователем, и тема была известная. Оказалось, что процентов 20–25 публикаций — на японском языке. Решил изучать «сверх плана» — было не впервой, просто перед тем это были внепрограммные разделы математики и физики.

Японский в Украине в вузах не преподавали, был кружок при библиотеке, а позже — курсы. С 1980 года систематически и много переводил с японского, но это был исключительно научно-технический перевод. В 1985-м посоветовали обратиться в журнал «Всеcвіт», так как переводчиков с японского почти не было. Сначала я переводил короткие фантастические рассказы: редактор исправлял, я улучшал и доучивал. А 1988 в году поехал на международную книжную выставку-ярмарку и договорился об одном из новейших романов Кэндзабуро Оэ. Переводил почти год, он вышел во «Всесвіті», и даже не в журнальном варианте, а без сокращений.

Впоследствии я честно обошел все три издательства художественной литературы в Киеве. Везде сказали, что без японцев намного проще, а туда, где отказали, я второй раз не хожу. В 1991-м был Юкио Мисима — но это уже другая история.

— Что есть в вашем списке законченных переводов на сегодня? И главное — что из этого издано?

— В журнале «Всесвіт» были напечатаны рассказы Синъити Хоси, роман Кэндзабуро Оэ «Історія М+Т і лісового дива», повесть Юкио Мисимы «Сповідь маски» и его же драма «Маркіза де Сад». Отдельными изданиями вышли сборник рассказов Кэндзи Миядзавы «Ресторан, де виконують побажання» (издательство «Кальварія») и пять книг в «Астролябії»: романы Дзюнъитиро Танидзаки «Чорне біле», «На любов і смак», «Ламаний хрест» и Ясуси Иноуэ «Вітер, ліс, вогонь, гора» й «Діяріуш ченця на прозвання Просвітлення Первобутне». Надеюсь, у Танидзаки будет продолжение в следующем году. Еще один исторический роман другого японского автора увидит свет в ближайшие месяцы.

— Признаюсь, названных вами авторов не могу назвать знакомыми. Могу предположить, что и многим другим любителям мировой литературы они немного скажут. Вероятно, не очень ошибусь, если скажу, что большинство ассоциирует японскую литературу с такими именами, как Кобо Абэ (которого у нас переведено довольно мало, но это отдельная тема), Ясунари Кавабата, ну и, конечно, куда же без Харуки Мураками. А кого бы вы посоветовали читателям, чтобы расширить представление о японской литературе?

— За последние два года в Украине произошло невероятное: пока вездесущего Харуки Мураками «поставили на паузу», появилось много новых переводов японской модерной классики ХХ века. Не одиночные «курьезы», не переиздание советского наследия (Кавабата, Акутагава), а Дзюнъитиро Танидзаки, Осаму Дадзай, новые произведения Сосэки Нацумэ и Юкио Мисима. Их бы и посоветовал. Это авторы, без которых не понять японский модернизм, даже логику мировой литературы прошлого века.

Вызывает удивление молчание критики и литературных обозревателей, в других случаях внимательно отслеживающих малейшие события. Что, без японцев до сих пор проще? На мой взгляд, это культурная близорукость. Поскольку японская проза ХХ века — не экзотика, а полноценная часть мирового модернистского опыта. Нацумэ осмысливает кризис субъекта не менее радикально, чем Джойс или Музиль; Танидзаки ведет сложный диалог с традицией, телесностью и модерностью и прекрасно читается наряду с Прустом или Манном; Дадзай формулирует экзистенциальную безысходность послевоенного человека так же остро, как Камю.

Понимаю издателей: они ориентируются на знакомое или популярное в англоязычном мире. Но ведь критика охотно говорит о деколонизации, выходе из имперских иерархий, пересмотре канонов, а воссоздает одну и ту же модель: Европа и ее американские производные как центр, остальной мир — как вторичная периферия. Японская классика — лакмусовая бумажка: ее можно не замечать годами и оставаться уверенным, что ты «в курсе мировой литературы». Никто не должен хвалить каждый перевод (тем более что они заметно отличаются качеством) или радоваться каждой книге, а вот изменения угла зрения хотелось б.

Начать мыслить литературу как действительно мировую — значит признать, что модерн, кризис, эксперимент и канон присущи не только английской, французской или немецкой. Если украинская культура стремится быть открытой и несателлитной, то, возможно, не стоит разрешать себе выборочную слепоту. Даже — а может в первую очередь — когда речь идет о Японии.

Кстати, о якобы экзотичности. Это уже проходили американцы 70 лет назад. Переводы 1950-х послужили формированию в США образа послевоенной Японии как экзотизированной, эстетизированной и до глубочайшей сути чужой страны. Это была противоположность довоенному образу воинствующей и сущностно опасной мощи. «Экзотичность», по словам некоего исследователя, определяли как «мгновенно узнаваемый шарм неведомого... при условии, что экзотическое где-то максимально далеко».

Опыт издателей в США и их подражателей в Европе показал, что любителей экзотики мало: японская литература стала нишевой и оставалась такой десятилетиями. Замкнулся порочный круг — малые тиражи не дают денег на рекламу, без рекламы книги не продаются. Допускаю, то же самое и у нас. Единственное, чем можно помочь, — выбирать книги настолько хорошие, чтобы японская фамилия автора или антураж были второстепенными. Так я выбрал Танидзаки — за универсальную ценность, а не за «японскость». Его «Ломанный крест» и «Ключ» экранизировали «близко к тексту», и не мешало то, что действие перенесли в Европу. Наверное так Мирон Федоришин, один из немногочисленных украинских переводчиков с японского (наряду с Иваном Дзюбом) выбрал для перевода Ясунари Кавабату — не «преисполненного японской красоты», а гротескного («Спящие красавицы»).

— А какие авторы были интересны для перевода лично вам?

— Мне было и есть интересно открывать. Юкио Мисимы не было — я его «протолкнул» еще при советах. Японских пьес в театре не было — Мисиму в моем переводе ставили в Киеве, Харькове, Львове. Кэндзабуро Оэ до меня был один рассказ — я перевел роман, который пять лет спустя упомянул в пресс-релизе Нобелевский комитет. Дзюнъитиро Танидзаки (а это один из трех столпов канона японской литературы середины ХХ века в представлении Запада; два других — Кавабата и Мисима) был один рассказ в университетской хрестоматии — сейчас же три книги вышли, будут еще. Исторической беллетристики не было — уже два коротких романа вышли, а третий, на 650 страниц, готовится. Литературной сказки до меня не было — я перевел Кэндзи Миядзаву.

— Как насчет уже упомянутого Кобо Абэ, учитывая то, что он представлен у нас всего несколькими произведениями, которые, вероятно, не представляют и четверти его творческого задела?

— Абэ принадлежит к канону японской литературы конца ХХ века (в западном понимании; еще два «столпа» — Кэндзабуро Оэ (два его ранних романа изданы в Украине отдельной книгой) и Сюсаку Эндо, которого на украинский не переводили). Очень жаль, что переводы Абэ на украинский сегодня мало кому доступны, так как последний массовый тираж был в 1988 году. Еще более жаль, что его произведения 1980-х — начала 1990-х так и не издали на украинском. На мой взгляд, многое из того, о чем он тогда писал, мы неожиданно познали на собственном опыте в течение последних десяти лет. Это не Кафка с метафизическими или мистическими и принципиально непонятными причинами абсурда — Абэ наглядно показывает, как абсурд устроен и задокументирован, и это жутко. Это не Оруэлл со злодейской вертикалью власти — у Абэ гнет горизонтальный, каждый играет по правилам и тем самым совершает злодеяния. Он учит, что делать, когда тебя уже втянуло в «систему»: разберешься, где у нее какой винтик, — глядишь, и останешься в здравом уме, вместо того, чтобы адаптироваться к сумасшествию. Может, кто-то рискнет издать; правда, не знаю, кто был бы в состоянии перевести.

— Каким вы видите украинский перевод японской литературы в ближайшей перспективе?

— Хотел бы закончить на мажорной ноте. 20 лет назад я был практически уверен, что на мне художественный перевод с японского в Украине закончится. И вот за последние несколько лет по одной-две книги издали несколько молодых переводчиков художественной прозы. Несколько, по моему мнению, имеют хорошие перспективы — при условии, что с ними, как много лет назад со мной, будут работать мудрые редакторы. Мне близко то, что начали они с легких романов и непритязательных детективов: сам «набивал руку» на относительно несложном, прежде чем браться за серьезное. Вряд ли я увижу настоящий «корпус японской литературы» на украинском языке, но теперь хотя бы надеюсь, что когда-то он все же будет.