Проблемы Польши и Украины с собственными элитами

В своей полемике со статьёй Юрия Панченко я мог бы сосредоточиться на указании очевидных ошибок в интерпретации польской политики, которые сознательно или неосознанно допустил автор.

Ведь тезис о «массовом уничтожении граждан Польши украинского и белорусского происхождения» проклятыми солдатами, антикоммунистическим подпольем периода после Второй мировой войны, не соответствует исторической правде; столь же неправомерным является приписывание президенту Навроцкому авторства резолюции, принятой почти единогласно польским парламентом, об установлении 11 июля «Днём памяти поляков — жертв геноцида, осуществлённого ОУН-УПА на Восточных Кресах».

Навроцкий не мог продвигать такого рода позицию ни по той причине, что поддерживающие его политические силы не имеют большинства в Сейме, ни потому что после выборов нынешняя правительственная коалиция прилагала усилия, чтобы не допустить признания их результатов и приведения президента к присяге. Следовательно, тезис Юрия Панченко о том, что польская сторона сорвала «неформальную» договорённость Дуда–Зеленский, не выдерживает критики. Скорее это Зеленский сознательно — сначала организовав государственные похороны Мельника, а затем присвоив одной из воинских частей звание «Героев УПА» — решил целенаправленно, таково распространённое в Польше мнение, обострить отношения между нашими государствами.

Абстрагируясь от политики Зеленского, стоит немного подробнее написать об угрозах для этих отношений, ведь политики уходят, а народы остаются. Эти слова пишет человек, который «всегда» был сторонником близкого, стратегического польско-украинского сотрудничества, а также потомок прадеда и прабабушки, убитых под Владимиром-Волынским «героями УПА» и покоящихся до сих пор «где-то там» в неизвестной семье в яме для мусора. Но уже мой пример показывает, что память о Волыни не обязательно означает враждебность, хотя было бы хорошо, если бы наши украинские друзья избежали нескольких искушений, способных негативно повлиять в будущем на наши отношения. Они вытекают, такой тезис я хочу выдвинуть, из недооценки различий между нашими обществами.

Начнём с основного. Поляки настроены значительно более консервативно, чем украинцы. Стоит помнить, что на протяжении последних 20 лет президентские выборы в Польше всегда выигрывал представитель правых. Даже Бронислав Коморовский, победивший в 2010 году в особой ситуации шока после Смоленской катастрофы, был представителем правого крыла либеральной «Гражданской платформы» и происходил из консервативной среды. Это означает, что попытка строить польско-украинское взаимопонимание, ограничиваясь лишь «ставкой» на либеральные и левые силы — а такую тенденцию я вижу у некоторых украинских комментаторов, в частности у Юрия Панченко, — заведомо не увенчается успехом. Левые в Польше уже много лет балансируют на грани избирательного барьера, и это не изменится в ближайшие годы. А это означает, что если мы хотим взаимопонимания между нашими обществами и государствами, то должны избегать соблазна выбирать политически близкого партнёра по диалогу и слушать представителей лишь одного политического направления в соседнем государстве, а должны стремиться создать надпартийное взаимопонимание и национальный консенсус.

Сопротивление присвоению звания «героев УПА» носит в Польше надпартийный, всеобщий характер, и уже это должно подсказывать, что интерпретация произошедшего сквозь призму внутренней поляризации и избирательной борьбы, сколь бы соблазнительной она ни была, не имеет смысла, ибо мало что объясняет.

Значительно большее значение имеет то, что в польской политике доминируют историки. Им является и президент Навроцкий, и премьер Туск, так же как бывший премьер Моравецкий и бывший президент Коморовский. Только, в отличие от юристов, которых в польской политике тоже немало, именно историки держат в своих руках «власть над душами», ведь история в польской традиции политического мышления является как путеводной звездой, так и инструментом интерпретации прошлых решений. А это означает, что надежда на то, что поляки «выберут будущее» и перестанут мыслить историческими категориями, — иллюзия. Этого не произойдёт, и это очевидно для каждого, кто бывал в Польше 1 ноября и видел, насколько широко распространён культ предков. История всегда будет в Польше важным фактором идентичности, а историки — жрецами этой идентичности.

Сотрудничеству не поможет и позиция, которую в крайней форме представил Богдан Червак, заявив: «Вместо того чтобы поучать суверенное государство, ведущее экзистенциальную войну, Варшава должна навести порядок в собственном доме», — и несколько деликатнее повторил Панченко. Это всё равно что немцы чтили бы память фон дем Бах-Залевского, несущего ответственность за гекатомбу Варшавы в Восстании и сожжение нашей столицы, говоря возмущённым полякам: «мы суверенны», и это наше дело, кого чтить. Хорваты, хотя и считали Анте Готовину национальным героем, вынуждены были согласиться на его процесс в Международном суде справедливости, стремясь в Европейский союз. Это не означает лишения суверенитета в сфере исторической памяти, но предписывает осмотрительность и отказ от экспонирования в официальном нарративе спорных сюжетов и фигур. Поляки могут считать генерала Желиговского героем (и немало таких, кто так думает), однако, видя, что это историческая фигура, небезразличная для литовцев, мы не выставляем напоказ его заслуги. И в случае Украины речь идёт не об отречении от собственных героев и собственной памяти, а о признании того, что на президентском уровне (а не на уровне местных властей) действия, недавно совершённые Зеленским, являются политической ошибкой, поскольку объективно наносят ущерб нашим отношениям.

Однако стоит задуматься, что сделать, чтобы не угодить в роковую ловушку, которую расставляет нам история и её интерпретация? Хорошим примером здесь являются польско-германские отношения, тоже не идиллические, но, несмотря на море пролитой крови, имеющие совершенно иной характер и, безусловно, более прагматичные. Этот прагматизм вытекает из тысяч экономических связей — ведь Польша сегодня является более важным экономическим партнёром Берлина, чем Москва, — и из стратегического интереса. В интересах Варшавы также, чтобы в Германии не правила условная «линия Бисмарка», сторонником которой был, например, канцлер Шрёдер, а сегодня, особенно в СДПГ и АдГ, по-прежнему немало приверженцев сближения с Россией. Подобным образом стратегический интерес Украины должен был бы побуждать Зеленского и украинские элиты добиваться того, чтобы в Варшаве правили политики, дружественные Украине, а не поссорившиеся и конфликтующие с ней. Речь идёт не только о ходе войны, которая ещё не завершилась, но и о будущем Украины, её перспективах восстановления и развития. Польша и Украина вместе могут в будущем стать как ядром европейской безопасности — государствами, от которых будет зависеть сдерживание и устрашение России, а в связи с этим стабильность мира. Это вытекает из объективных факторов — географического положения и демографического потенциала. Без участия Польши невозможно «сшить» натовские фланги, простирающиеся от Крайнего Севера до Турции. Мысль о том, что это сделают без Польши немцы, является рискованной политикой, поскольку нынешний курс Берлина может быть пересмотрен, а видение очередных Минских договорённостей остаётся соблазнительным для многих по ту сторону Одера. Более того, даже если гипотетически допустить, что Германия, осознав ошибочность восприятия России в категориях партнёра — а это означало бы поставить под сомнение их политику, берущую начало ещё со времён канцлерства Брандта, — в мирное время проблемой как для Польши, так и для Украины останется уравновешивание германского потенциала. Даже в реалиях партнёрства и дружбы необходимо следить за тем, чтобы дружественное государство не испытывало соблазна занять гегемонистскую позицию. Каким образом послевоенная Украина захочет уравновешивать дисбаланс потенциалов в отношениях между Киевом и Берлином? Вместе мы можем это сделать, заботясь о более справедливом разделе маржи и издержек политики сдерживания; порознь, особенно если окажемся в конфликте, будет труднее.

Мы также можем совместно стать будущим центром развития Европы. Разумеется, если поведём себя подобно немцам и французам, которые уже через 6 лет после окончания Второй мировой войны, когда раны ещё были свежи, смогли — именно во имя стратегического интереса и будущего — создать Европейское объединение угля и стали, заложившее фундамент под Европейский союз. Не любовь и забвение прошлого, а уважение к чувствительности партнёров и общий интерес побудили лидеров обеих стран пойти этим путём. Обозначим эти общие точки: сотрудничество в сфере оборонной политики, в частности строительство новой системы безопасности. Интеграция оборонных промышленностей. Превращение Польши и Украины в центр развития Европы как в сфере военных технологий, технологий двойного назначения, так и связанных с использованием компетенций наших хорошо образованных обществ. Даже в сфере сельского хозяйства, где может быть труднее всего, сочетание нынешней позиции Польши — крупнейшего экспортёра продовольствия в ЕС — с потенциалом Украины является шансом. Большой возможностью является совместная энергетическая политика, освоение минеральных богатств, в частности забота о максимальном увеличении независимости в сфере углеводородов. Максимальная интеграция рынков труда также отвечает нашим интересам.

Как Польша, так и Украина имеют сегодня проблему с собственными элитами, которые больше ищут опоры во внешних силах, нежели верят в собственные силы, а «суверенитетный» нарратив используют скорее для усиления разделения, нежели для построения синергии. Примечательно, что мы хотим быть суверенными в сфере нарратива об истории, ведь в этой сфере (а эти слова пишет историк) значительно легче достичь независимости, чем в стратегических, военных или экономических вопросах, которые являются фундаментом подлинной, а не лишь рассказываемой независимости.