Слезы в опере: как "Матери Херсона" рассказывают миру правду о войне в Украине

Это не рецензия — потому что я не музыкальный критик. Это не анонс — потому что билетов уже нет, премьера была вчера, и это единственный спектакль, все, попасть невозможно. Это просто текст, в котором я хочу зафиксировать кое-что, что дает надежду на новый тренд. Ну, и, собственно, рассказать об опере "Матери Херсона", потому что об этом должны знать все.

Сначала официальная информация, чтобы был понятен масштаб события. 4 июня Национальная опера представила мировую премьеру концертной версии оперы "Матери Херсона". Созданию оперы предшествовал конкурс, в котором приняли участие 74 (!) украинских современных композиторов. Победитель конкурса, известный украинский композитор Максим Коломиец написал оперу на либретто американского драматурга Джорджа Бранта. Опера создана по заказу Метрополитен-опера и Польской национальной оперы. После концертной премьеры в Киеве уже полноценная премьера с костюмами и декорациями состоится в Варшаве осенью этого года. А в следующем, 2027 году "Матери Херсона" прозвучат на сцене Метрополитен Опера в Нью-Йорке, где по стандартной практике будут сыграны около 10 раз в рамках оперного сезона 2027–28. Это во многих измерениях беспрецедентное событие для украинской музыки и для украинского культурного присутствия в мире в целом.

Я услышала это произведение на генеральном прогоне три дня назад. Я тогда, как и все, вылезла из укрытия после ракетного обстрела, приняла душ, переоделась и пошла фирменной киевской походкой "все нормально, живем жизнью" в Национальную оперу. Там, конечно, я встретила кучу таких же, как я, невыспавшихся энергичных людей — собственно музыкантов оркестра, певцов хора и солистов, дирижера и журналистов, все были в рабочем настроении, некоторые женщины даже со свежими укладками. Детская часть хора была в вышиванках. Я так подробно это описываю, чтобы еще раз напомнить, как мы здесь привыкли, адаптировались, держим раму и в целом невозмутимы. Все эти максимально адаптированные люди собрались вместе — и начался прогон.

Но за 4 с лишним года полномасштабки мы привыкли не только к воздушным тревогам. Мы привыкли также к двойной экспозиции. Одно дело — когда мы говорим сами о себе, снимаем кино, делаем выставку, пишем тексты, собственно, живем свою жизнь здесь в войне. И совсем другое дело, когда о нашей войне говорят за рубежом, даже при нашем участии. Там, даже если ты приехал прямо из-под обстрела, надо умерить эмоции, контролировать тон, смягчить акценты — и это еще за счастье, потому что иногда приходится просто ассистировать откровенно чужим играм. Эта опера была написана по заказу Метрополитен-опера и генеральный директор Метрополитен-опера Питер Гелб сидел в "режиссерском" 8 ряду в зале киевской оперы на прогоне, он приехал как официальное лицо, чтобы, грубо говоря, "принять заказ". То есть перед нами был явно "экспортный" вариант украинской современной культуры, с либретто, написанным американским драматургом, да еще и на травматическую чувствительную тему: опера рассказывает историю херсонских матерей, которые ездили в Россию, чтобы вернуть назад своих детей, вывезенных во время оккупации "на каникулы в Крым".

С первых тактов сюиты тебя заливают волны величественной музыки, которая прямо, откровенно и выразительно, без купюр и замалчиваний рассказывает всю правду как она есть: о тревогах и сиренах, страхе и отчаянии оккупации, дикой силе широченного в Херсоне Днепра, который после разрушения моста разделил родителей и детей, и о действенной силе материнской любви. Музыка рассказывает все это настолько ясно и понятно, что еще до начала первой картины, до того, как первая исполнительница пропоет хоть слово — глаза уже на мокром месте. Вообще это прям полезный совет тем, кто все же попадет на спектакль: берите носовой платок, и пусть он лежит в ближнем кармане. Вы будете плакать.

А потом все, что тебе уже рассказала музыка, тебе развернуто описывают словами. Без всяких намеков, полутонов и политкорректных формулировок со сцены на тебя валится все, что ты и так знаешь. "Русские захватили город. Говорим шепотом!!!" — в отчаянии кричит хор тебе в лицо. В опере есть все: архетипичные наши персонажи вроде водителя автобуса, и упоминания о семенах подсолнечника — и одновременно почти документальное выступление абсолютно инфернальной российской детской амбудсменки Львовой-Беловой (особый респект исполнительнице этой роли Софии Соловий) и, собственно, история херсонских матерей, основанная на реальных событиях. Рассказанная настолько прямо и честно, насколько это позволяет жанр оперной постановки.

Это было настолько впечатляюще, что на пресс-конференции первым вопросом от "Суспільне культура" был — а как вы думаете, как это воспримет американский зритель? На что Питер Гелб, который приехал в Киев не впервые и в этот раз прямо в ночь ракетного удара ехал "Укрзализныцей", убежденно сказал: все, о чем говорится в опере, это правда. Многократно доказанная и подтвержденная правда, такая, как она есть. Американскому зрителю просто придется ее принять. Дирижер постановки Кэри-Линн Уилсон повторила то же самое, причем на очень эмоциональном украинском. Основательница Ukrainian Freedom Orchestra, этническая канадская украинка, которая сейчас заново учит украинский язык, очень вдохновенная и артистичная, она уже несколько лет фактически живет в Киеве и сфокусирована на продвижении украинской музыки в мире. Впрочем, и Питер Гелб оказался не чужим Украине — благодаря помощи продюсеров киевской премьеры Саши Андрусик и Галины Григоренко ему наконец удалось увидеть вживую сельский дом со старого фото, которое много лет лежит в его семейном нью-йоркском альбоме. Это оказалась хата в селе Большие Комяты на Закарпатье, которая чудом сохранилась по сей день. Не менее важно, также, что Питер Гелб был последним менеджером знаменитого киевлянина, гениального пианиста Владимира Горовица.

Это все, собственно, к чему: вот оно, творческое сотрудничество здорового человека. Культурные связи Украины и украинцев по всему миру огромны и глубоки, надо только хотеть их видеть. Говорить правду легко и приятно — надо только хотеть это делать. Можно делать большую и прекрасную работу, честно и без купюр рассказывая о нашей войне — и мир будет слушать. Мир уже готов к этому, перелом происходит прямо сейчас. И тут оказалось, что вот к этому мы никак не адаптировались — не было возможности. Слушать, как с большой сцены знакомыми словами говорят то, что мы привыкли считать только нашей внутренней историей — одновременно щемяще и жутко. Но надо привыкать к тому, что история нашей войны становится историей, которая принадлежит всему миру — так же, как какая-то античная трагедия.

К этому тексту должно быть два постскриптума и одна маленькая история

P.S.: Я как-то не думала об этом специально, но, судя по всему, американская опера или по крайней мере широкий американский оперный зритель все еще находятся в пространстве классической оперной традиции 19 века. Либретто, написанное американским драматургом и сотрудничество с украинским современным композитором, которого просили добавить "больше мелодичности", говорит о том, что большие классические формы неторопливого величественного (3-х актного?) оперного действа все еще в мейнстриме в Метрополитен-опера. Довольно неожиданный инсайт, учитывая наши общие представления об американской культуре — впрочем, нам уже не привыкать к слому стереотипов и переосмыслению представлений о, казалось бы, неоспоримых вещах.

P.P.S. Несмотря на очевидный качественный прорыв в международной культурной дипломатии и огромное желание американских заказчиков проекта сделать все как можно лучше, заявленные в опере нарративы тоже остаются максимально традиционными. Скорбящие матери, украденные дети, все они — несчастные жертвы злого фатума войны. Да, у фатума уже наконец-то есть конкретные имена и это очень важно, но украинская сторона, так сказать, все еще недоработана. Она представлена довольно абстрактными несчастными женщинами (внезапно еще и религиозными, что в принципе неожиданно, а для Херсона и подавно) и экзотическим местным персонажем "украинский водитель автобуса". Впрочем, действительно, все эти нарекания напрасны. Странно надеяться, что кто-то другой, кто-то извне, даже очень влиятельный, профессиональный и эмпатичный, сможет вместо нас самих рассказать о нас в этой войне, сполна ощутить наши тектонические общественные изменения, увидеть, как в этой войне рождается новая Украина и найти правильные слова и художественные формы, чтобы это описать. Это наша работа и только мы должны ее сделать. И мы ее, конечно, сделаем, куда же деваться.

А теперь, наконец, история. На пресс-конференции, которая состоялась после генерального прогона, дирижер Кэри-Линн Уилсон в своем спиче отметила, что ей было бы очень важно и интересно знать, как воспринимается опера украинцами, изнутри. Либретто еще шлифуется, добавила она, еще можно внести изменения. Поэтому, задавая свой вопрос, я в частности сказала, что в тексте хора в начале мне лично не хватает ярости и сопротивления. Мы знаем, что Херсон никогда не повиновался россиянам, херсонцы выходили на улицы и шли безоружные на танки, все время оккупации не прекращалось партизанское движение. Поэтому, в частности, фраза хора "Херсон захвачен! Этот город уже не наш" показалась мне не воспроизводящей реальность. Меня внимательно выслушали, поблагодарили и на этом, как я думала, этот короткий эпизод был завершен.

Но когда через два дня я пришла на премьеру, я увидела, что текст изменен. "Херсон захвачен, но город всегда будет нашим!" — четко произнес хор.

Этот эпизод лично для меня стал еще одним напоминанием о том, что мы и так знаем. Что нам надо всячески пытаться везде, где это только возможно, раз за разом говорить и продвигать то, что мы считаем правильным, и не соглашаться на другое. Что каждый из нас в любой момент может сделать что-то полезное в этом направлении, хотя бы на микрон. Ну и, конечно, что все всегда зависит от нас — ну, это мы всегда и так знали.

Автор выражает личное мнение, которое может не совпадать с позицией редакции. Ответственность за опубликованные данные в рубрике "Мнения" несет автор.