«Черный лебедь» уже в России, с июля там станет очень интересно: Гончар – о топливном кризисе

Россию уже не спасти от топливного кризиса, проблемы с топливоснабжением у войск РФ уже возникли по всей линии фронта, отметил Михаил Гончар.

Украина постепенно возвращает войну домой, в Россию. Более того, она все активнее переносит ее в "топливное сердце" российской экономики. Об успехе этих действий свидетельствуют и ежедневно горящие НПЗ по всей России, и яркая картинка охваченного дымом и огнем Петербургского нефтяного терминала, ставшая фоном Петербургского международного экономического форума, и ограничения на продажу топлива на АЗС во многих регионах РФ. Проблемы с топливом начались в Курской, Белгородской и других областях России, в оккупированном Крыму и Луганской области, не избежали их даже Москва и Петербург – повсюду вводятся ограничения на продажу топлива: где-то это 20 литров в одни руки, где-то 50 литров. Так, например, в Крыму выстраиваются многокилометровые очереди на заправки, и купить желанные 20 литров бензина становится настоящим квестом.

Президент Центра глобалистики "Стратегия XXI", эксперт по международным энергетическим отношениям и безопасности Михаил Гончар в интервью Главреду рассказал, какие симптомы приближения катастрофы на топливном рынке России уже проявились, почему с июля там станет очень интересно, какие перспективы ждут Москву и Питер в контексте топливного кризиса, когда проблемы с топливом у россиян скажутся на фронте, исчерпание какого ресурса в РФ заставит ее закончить войну, а также какой "черный лебедь" уже прилетел в Россию.

О чем свидетельствуют введенные в разных регионах РФ ограничения на продажу топлива? Является ли это симптомом системного топливного кризиса, от которого Кремлю просто отмахнуться не удастся?

Это симптом, но пока не более того. Говорить о полномасштабном топливном кризисе пока рано.

Безусловно, то, что сейчас происходит с топливом в Крыму, является прямым следствием действий Сил обороны Украины по логистической изоляции полуострова по всем направлениям. Нынешние проблемы на российском топливном рынке в целом – это накопленный эффект и следствие наших системных действий с начала 2026 года, динамика которых нарастает. Если в январе-феврале было пять-шесть атак на НПЗ, то в мае – 16. Поэтому мы видим кризисные проявления, которые в первую очередь стали заметны на оккупированных территориях Украины, но уже начинают затрагивать и различные регионы России.

Однако говорить о наступлении полномасштабного топливного кризиса в России пока преждевременно, поскольку запасы российских операторов рынка (крупных нефтяных компаний) и стратегический резерв пока остаются нерасконсервированными. Крупные операторы рынка сейчас используют собственные запасы: кто-то обеспечивает себе запас на две недели, кто-то – на месяц. Именно эти запасы смягчают проявления кризиса на розничном рынке реализации нефтепродуктов.

Если в июне наши удары по НПЗ будут происходить в том же темпе, что и сейчас, то уже в июле мы увидим совсем другую картину на топливном рынке РФ: кризис пойдет дальше, в частности, на юг России. Уже сейчас в крупных городских агломерациях – в Москве и Петербурге – есть признаки грядущих ограничений, и в июле они проявятся окончательно.

Симптоматичны введенные в России запреты: с 1 апреля – на экспорт бензина, с 1 июня – на экспорт реактивного топлива. Это свидетельствует о серьезных проблемах в нефтеперерабатывающей отрасли России. Довести это состояние до критического уровня – задача Сил обороны Украины и тех ударов, которые наносятся по мощностям переработки нефти и хранения готовых нефтепродуктов.

Вы говорите о будущих ограничениях на продажу топлива в Москве и Петербурге. Но ведь ограничения на продажу топлива – до 50 литров на одного покупателя – уже действуют в Москве, Подмосковье и Петербурге. А в приграничных с Украиной областях, например, в Курской и Белгородской – вообще по 20 литров.

Это пока профилактические ограничения, которые вводятся, потому что операторы рынка видят динамику, в частности, динамику цен.

Следует учитывать, что российский топливный рынок состоит из двух крупных сегментов.

Первый – это крупные сети мощных нефтяных компаний, таких как Лукойл, Роснефть, Газпромнефть и т. д. Эти компании обладают значительными возможностями, и, несмотря на поражение их нефтеперерабатывающих мощностей, у них есть коммерческие запасы. Именно они являются основными оптовыми поставщиками нефтепродуктов на рынок. Подчеркиваю – на оптовый рынок.

На оптовом рынке топливо закупают различные розничные сети. Около 40% российского топливного рынка – это мелкие региональные и местные сети. И это второй сегмент.

Цены на топливо в России формально рыночные, но на самом деле они регулируются. Регулируются именно розничные цены, а на оптовом рынке действует рыночный механизм. Оптовики повышают цены, потому что им нужно больше денег, ведь нефтепереработка понесла убытки. Да и денег всегда нужно больше, чем есть. Зато у розничных сетей возможности ограничены, и они не могут существенно повышать цены, иначе попадут под репрессивные меры властей. Именно поэтому мелкие сети иногда предпочитают вообще не покупать бензин и не продавать его, потому что ничего не заработают, а то и могут понести убытки.

Получается так, что бензин вроде бы есть, но мелким сетям невыгодно покупать его по нынешним оптовым ценам и продавать в розницу, потому что заработать не удастся. Поэтому определенные закупки они, конечно, осуществляют и что-то продают, но в то же время пытаются ограничить объемы реализации, потому что неизвестно, что будет дальше. Именно поэтому и появляются сообщения "Бензина нет". Физически он есть, но им не хотят активно торговать, потому что розничные сети не могут конкурировать с крупными компаниями.

Кстати, похожая ситуация была и в прошлом году, когда на пике аграрного сезона и периода отпусков в России и на оккупированных территориях также возникли проблемы на топливном рынке. И сейчас ситуация повторяется.

Для Кремля отпустить цены – неприемлемый вариант по внутриполитическим соображениям: он не хочет провоцировать недовольство населения, ведь осенью выборы в Госдуму РФ.

Поэтому мы видим симптомы деформации российского топливного рынка. Конечно, в условиях, когда страдают нефтеперерабатывающие мощности, возникает вопрос: что будет дальше? Пока у нефтяных компаний есть коммерческие резервы, то есть запас на две недели-месяц, но как будет дальше? Именно поэтому июль станет показательным месяцем, ведь в июне в России еще будут использовать имеющиеся запасы.

При этом стратегические резервы никто не сможет использовать без решения российского правительства, пока их не трогают. Все это находится в ведении Росрезерва – федерального агентства, отвечающего за государственные запасы. Если Росрезерв до сих пор не задействован, значит, пока ситуация не критическая.

А вот с коммерческими резервами ситуация может быть очень разной. Многое будет зависеть от того, как региональные власти будут взаимодействовать с нефтяными компаниями. Пока будем наблюдать за развитием ситуации. Но очевидно, что операторы рынка, особенно мелкие сети, уже пытаются хоть как-то себя обезопасить. Чтобы сохранить свои позиции и оставаться на плаву, они стремятся минимизировать риски в условиях паники. Конечно, для нас желательный сценарий – это паника на российской территории и оккупированных территориях, чтобы люди начали массово скупать бензин в канистры и бочки, потому что это подтолкнет возникновение топливного кризиса и дефицита.

Примерно так же было в 1973 году в США во время арабского нефтяного эмбарго. Тогда было непонятно, что будет с топливом. Поэтому люди скупали топливо впрок, и этим лишь усугубили дефицит на рынке. А когда впоследствии все подсчитали, оказалось, что дефицит был не таким уж и бешеным. Сейчас в России ситуация похожа. И хотя центральная власть РФ молчит по поводу ударов наших дронов по Петербургу, но ведь россияне видят, что происходит. Поэтому важно и дальше наращивать интенсивность ударов.

Если в июле в России начнется топливный кризис, то как это будет выглядеть? Уже сейчас мы видим ограничения на продажу топлива, километровые очереди, АЗС без бензина, что же тогда будет в июле?

Надо посмотреть на Крым: то, что мы видим сегодня в Крыму, – это то, что Россия может увидеть у себя в июле. Произойдет ли это именно в июле или уже в августе, когда со стороны аграрного сектора возрастет потребность в топливе, – другой вопрос. Но Крым сейчас – это прообраз того, что ждет Россию в скором времени.

Конечно, Россия сейчас пытается спасти ситуацию за счет белорусских НПЗ, куда фактически поставляется российская давальческая нефть. И "батька" здесь приходит на помощь. Но в целом ситуацию это не спасет.

Как вы оцениваете ущерб, нанесенный российской нефтепереработке? Ведь оценки разнятся: от заявлений о незначительных потерях до утверждений, что работает лишь 45% мощностей РФ по производству бензина. Насколько болезненны украинские удары, если даже российские пропагандисты уже жалуются, что их, ядерную державу, "замордовали" дронами?

Наши атаки, безусловно, являются болезненными, но я избегаю конкретных цифр: достоверную оценку можно дать только тогда, когда есть исходная базовая информация, а ее нет. К тому же ситуация динамична, постоянно меняется. И сегодня действительно может работать 45% мощностей по производству бензина, но уже завтра картина будет другой. Ведь никто не сообщает, если пораженный месяц назад НПЗ в центральной России возобновил работу. При этом произойдут новые атаки, например, на Сизрань или Новошахтинск, и они выпадут из общего объема производства. Поэтому озвучиваемые цифры не всегда и не в полной мере соответствуют реальной ситуации.

Прежде всего следует обращать внимание на признаки, а они уже есть: на запрет экспорта бензина с 1 апреля, запрет экспорта реактивного топлива с 1 июня, ситуацию с топливом на оккупированных территориях, прежде всего в Крыму, симптомы, которые уже проявляются в Москве, Санкт-Петербурге и других регионах РФ. В то же время на Дальнем Востоке или в Сибири таких проблем нет – там все нормально. И это понятно: туда мы не били, не дотягиваемся, поэтому и нормально.

Аномалии наблюдаются именно в европейской части России, потому что по ней мы наносили удары. И нарастающая истерика пропагандистов говорит сама за себя.

Цифры могут быть разными. Ведь есть большая разница между последствиями остановки НПЗ в Новошахтинске или НПЗ в Киришах или Ярославле. Масштабы этих предприятий разные. Но в любом случае большинство из топ-20 крупнейших российских НПЗ находятся именно в европейской части России – их там 17. Их все уже "посетили" наши дроны, причем неоднократно.

Дело в том, что для полного вывода НПЗ из строя и доведения его до состояния, когда он фактически становится неремонтопригодным, требуются месяцы, а иногда и годы системной работы. Например, Рязанский НПЗ остановился после пятнадцатой дроновой атаки, но это не означает, что он больше не будет работать. Через некоторое время он возобновит работу, возможно, не в полном объеме. Так же было с Туапсинским НПЗ в 2024 году: он не работал три месяца, но затем его восстановили. Правда, он уже не работает на проектной мощности.

Динамика очень разная: что-то ремонтируют, что-то теряют. Поэтому объективной картины сегодня нет ни у кого, кроме российского министерства энергетики. Крупные компании видят ситуацию в рамках собственных корпораций, но не имеют полной картины по всей отрасли. Поэтому и существуют разные оценки: западные, российские и другие. Я отношусь к ним осторожно, потому что часто кто-то просто хочет привлечь к себе внимание и заявляет, что "там уже все остановилось" или "завтра все остановится". Я избегаю таких подходов. Вместо этого стоит оценивать совокупность факторов, ведь именно по этим признакам можно судить о накопленном эффекте системных, последовательных и интенсивных действий Сил обороны Украины.

Чтобы ситуация на российском топливном рынке достигла действительно критических показателей в масштабах всей европейской части России и стала такой, как в Крыму, еще нужно много работать. Показательными будут лето и осень, особенно четвертый квартал года.

Можем ли мы выделить какие-то объекты или НПЗ, вывод из строя которых мог бы парализовать обеспечение топливом всей европейской части России?

Такого нет. Эта система проектировалась еще во времена Советского Союза и была рассчитана на то, чтобы обеспечивать поставки даже в условиях ядерной войны. Конечно, сегодня ситуация иная, но все равно нет какого-то одного НПЗ, который можно вырубить – и все рухнет. Нужно принять меры одновременно против целой группы нефтеперерабатывающих заводов.

Как мы уже упоминали, 20 крупнейших НПЗ обеспечивают около 75% всей российской нефтепереработки. А всего таких заводов в России 83. То есть не нужно уничтожать все заводы, достаточно поразить 20 крупнейших. И в основном все они расположены именно на европейской части России, и по всем им уже неоднократно наносились удары.

Мы не в начале этого большого пути – мы его уже в значительной степени преодолели. Но, учитывая, сколько нефтеперерабатывающих мощностей в России, работы еще очень много. Это не означает, что нужно уничтожить все до нуля. Достаточно эффективно работает выборочное поражение отдельных производственных мощностей, то есть когда завод в целом может продолжать работать, но уже не способен производить нефтепродукты необходимого качества и в соответствии с требуемыми техническими стандартами. Например, он не сможет выпускать бензин стандарта Евро-5 или дизельное топливо, если уничтожена установка гидроочистки. В таком случае завод не сможет производить необходимые объемы бензина и дизеля, будет в основном мазут. А мазут не зальешь в бак автомобиля – он для этого не подходит. Мазут тоже является продуктом, его тоже можно продать, правда, по более низкой цене. Но заменить им бензин или дизельное топливо невозможно.

Именно поэтому мы видим запрет на экспорт авиационного топлива. Удары были нанесены по тем установкам на российских НПЗ, которые производят реактивное топливо. Это не создаст особых проблем для военной авиации, потому что она будет в приоритете. А вот, чтобы избежать проблем для российской гражданской авиации из-за возникновения дефицита, Россия и запретила экспорт авиационного керосина. Хотя на самом деле его очень выгодно экспортировать: это продукт глубокой переработки с высокой добавленной стоимостью, который стоит на мировом рынке значительно дороже, чем сырая нефть или мазут. Но власти понимают, что, учитывая огромную территорию России, авиация является критически важной, поэтому допустить дефицит авиатоплива там не могут.

Все эти признаки свидетельствуют о приближении топливного кризиса. В то же время удары наносятся последовательно по различным группам российских НПЗ: и по южной группе, то есть Новошахтинску, Туапсе, Краснодару, Славянску-на-Кубани, Афипскому и Ильскому НПЗ, и по волжской группе, то есть по Саратову, Сизрану, Волгограду, Самаре, и по центральной части России, то есть по Рязанскому, Нижегородскому, Ярославскому, Киришскому и другим крупным НПЗ. И все они являются ключевыми предприятиями российской нефтеперерабатывающей отрасли.

Как вы оцениваете способность России защитить свою нефтепереработку? Если даже Петербургский экономический форум, куда съехались высокопоставленные гости, прошел для россиян "с огоньком", а советник главы Роснефти Андрей Безруков признал неготовность России к атакам дронов. Может ли Украина, сохраняя нынешнюю интенсивность ударов, серьезно парализовать российскую нефтепереработку?

Да. Тем более, продолжается системная работа Сил обороны Украины по подавлению российской противовоздушной обороны. Из-за этого образуются большие дыры. Россия никогда, даже в советские времена, не имела сплошного радиолокационного покрытия, поэтому там часто просто не видят подлетающих дронов.

Кроме того, еще с 2024 года в России планировали создание инженерной защиты критических объектов нефтяной инфраструктуры, но дело особо не продвинулось. Потому что возникла законодательная проблема: было непонятно, кому именно передавать средства ПВО. Если, скажем, у Роснефти и Лукойла есть деньги, это еще не означает, что они могут получить ПВО, ведь это так или иначе боевые средства. Ведь кто охраняет эти объекты? Охранные фирмы. А они не предназначены для выполнения задач противовоздушной обороны. Можно использовать какие-то антидроновые ружья против небольших беспилотников, но они не помогут во время атаки ударных дронов.

Поэтому это действительно так – Россия оказалась не готова. Очевидно, там не рассчитывали, что даже до Петербурга что-то может долететь. Хотя на самом деле по нефтяному терминалу в Петербурге мы наносили удары, но такого эффекта, как сейчас, тогда не было.

Масштабы России – это одновременно и преимущество, и уязвимость. Потому что создание зенитно-ракетного комплекса – не быстрый процесс, на это нужны месяцы, а потерять его можно мгновенно.

Именно поэтому в значительной степени успехи Сил обороны Украины и эффективное поражение таких стратегических объектов объясняются тем, что мы довольно серьезно проредили возможности ПВО России. Из-за этого россияне вынуждены концентрировать защиту на приоритетных направлениях: в Москве и Московской области. Уже даже Петербург они оказались неспособны должным образом прикрыть.

Поэтому здесь главное – не останавливаться. Нужно и дальше уничтожать средства ПВО, ведь это увеличивает наши возможности. Тогда долетит не один, два или три дрона, а десяток. Опять же Туапсе в этом смысле – очень показательный пример. Если раньше из 50 запущенных беспилотников до цели долетали единицы, то теперь ситуация уже совсем другая.

Очевидно, у российской армии проблемы уже по всем фронтам: не хватает техники, возникают трудности с набором людей для компенсации потерь, а теперь добавляются еще и определенные проблемы с топливом. Дефицит какого ресурса для России может стать фатальным в этой войне? Получается, что именно удары по тылу, а не ситуация непосредственно на фронте, могут оказаться решающими?

Следует действовать комплексно. Не существует какой-то одной "вундерваффе": мол, получим "Томагавки" – и разгромим Россию. Все нужно рассматривать в комплексе.

Война – это деньги. Именно деньги дают возможность производить технику, боеприпасы, топливо для фронта, в частности, для ведения наступательных действий. Нет денег – нет войны. То есть, подрезая российский нефтяной сектор, мы бьем по тому "перпетуму мобиле", который питает российскую агрессию. Ведь все, что Россия создала в военном смысле, в значительной степени было благодаря нефтяным доходам, которые она получала с начала 2000-х годов. Цены на нефть то росли, то падали, но российская военная машина была создана на нефтяных деньгах. Если вывести из строя механизм, который генерирует эти средства, со временем остановится и военный маховик.

Хотя, безусловно, существует определенная инерция. Не стоит ожидать, что все остановится, как только мы разгромим один НПЗ или нанесем удар по какому-то узлу нефтепроводов. Так не будет, потому что российская система создавалась как система, которая должна быть жизнеспособной в условиях войны. И сейчас война вернулась в Россию. Жизнеспособность этой системы нам еще предстоит сломить, но мы движемся в правильном направлении.

Если в июле в России станет заметным топливный кризис, то когда его последствия почувствует фронт? Когда российская армия начнет испытывать дефицит топлива настолько, что это повлияет на ее способность наступать и обороняться?

Не могу дать вам точного ответа.

Приоритет обеспечения армии топливом всегда был, есть и будет. Другое дело – будет ли у России возможность полностью удовлетворить эти потребности. Произойдет ли это в июле или в августе – зависит от того, насколько успешно нам удастся и в дальнейшем изолировать линию фронта от топливного обеспечения. Определенные успехи в этом уже есть. Крым в этом смысле является показательным примером: для военных там, думаю, дефицита нет, но он возникает для гражданских именно потому, что топливо в первую очередь направляется армии. Но проблемы с топливоснабжением в России уже есть по всей линии фронта.

Однако мы должны достичь ситуации, когда любой топливозаправщик – маленький или большой – будет автоматически уничтожаться сразу же, как только появится. Можем ли мы сейчас обеспечить такой уровень контроля? Очевидно, нет.

Определенные успехи благодаря ударам дронов есть. В российских пабликах жалуются, что российские войска не могут заправить тяжелую технику. Но пока это не критические проблемы.

Станет ли ситуация критической для российских войск в августе, в сентябре или уже в следующем году – спрогнозировать сложно. Но все, что происходит с топливом, уже влияет на российские войска, это факт. Но не стоит преувеличивать это влияние, потому что крупные системы так быстро не разрушаются. Нужно продолжать системную работу. Нужно больше средств поражения, причем более мощных. Нужна лучшая защита для нас, более сильная противовоздушная оборона, чтобы враг меньше поражал наши объекты и ресурсы. И в то же время нужно и дальше ослаблять их систему ПВО. На это следует смотреть комплексно, а не узко, надеясь, что удары только по одному сектору рано или поздно все разрушат.

Будем надеяться на появление в России некоего "черного лебедя", пусть даже маленького, который ускорит эти процессы.

Для России это уже и так является "черным лебедем": россияне не ожидали, что бумеранг войны вернется к ним. Когда война затрагивала только Курск, Белгород или Брянск – это одно дело, а когда она начала расползаться по России – совсем другое. Ведь сейчас наши удары доходят до Москвы и гораздо дальше. Когда они долетают до Урала, Челябинска или Тюменской области – это уже совсем другая реальность.