Цифровизация vs «бусификация»: Минобороны зависло между двумя моделями войны

Длительная вооруженная агрессия против Украины обнажила фундаментальный конфликт двух моделей мобилизации. С одной стороны — цифровизация, которая предлагает прозрачные реестры, автоматизированный учет и унифицированные правила использования официальных данных. С другой — «бусификация», основанная на ручных решениях и принудительных практиках мобилизации.

На этом фоне приход 35-летнего управленца в оборонный сектор означал не столько политический перезапуск, сколько попытку перенести цифровую логику управления из гражданской сферы — реестров, сервисов и автоматизации процессов — в пространство, где по-прежнему господствует военно-административная вертикаль. В этой системе приоритетом остаются принуждение и выполнение плановых показателей, а не сервис и прозрачность.

Из-за конфликта двух управленческих систем министру обороны отведена роль не реформатора в классическом понимании, а скорее обычного интерфейса между цифровой инфраструктурой государства и силовой логикой военного администрирования.

Уже первые полгода работы команды Михаила Федорова показали: современные технологии не меняют природу системы, живущей по своим правилам, где слово чиновника выше цифровой записи. Государственные реестры могут отображать бронирование, отсрочку или медицинский статус, однако окончательное решение все равно принимается на уровне ТЦК и ВВК.

Перед самым молодым министром обороны в истории Украины встал актуальный вопрос: способна ли цифровизация преодолеть «бусификацию» в многолетней войне, где главным ресурсом должны быть человеческое доверие и готовность служить?

Наследие хаоса: отсутствие государственной политики

Январское назначение Михаила Федорова в оборонный блок с самого начала носило символический характер: цифровое государство, которое существенно повлияло на гражданский сектор, должно было наконец достучаться до более болезненной и инерционной сферы — мобилизации.

Стартовые условия оказались довольно сложными: в 2022–2025 годах государство так и не сформировало целостную оборонную политику. Каждая волна мобилизации сопровождалась новыми правилами бронирования, которые регулярно менялись, создавая атмосферу нормативной неопределенности.

Закон №3633-IX, принятый еще в 2024 году, должен был стать рамочным документом для решения ключевых вопросов прохождения военной службы, мобилизации и воинского учета. Однако он оказался фрагментарным и несовершенным: вместо единой стратегии был сформирован набор многочисленных процедур, которые корректировались под давлением обстоятельств.

Команда Федорова унаследовала не завершенную модель, а совокупность частично цифровизированных процедур, лишенных единого управленческого центра. Поэтому любая новая цифровая надстройка автоматически накладывается на незавершенную нормативную архитектуру, где правила мобилизации меняются быстрее, чем обновляются контуры государственных реестров.

Мобилизационная система формировалась не как долгосрочная политика с зафиксированными параметрами нагрузки на экономику и резервы, а как совокупность реактивных нормативных актов, которые изменялись в ответ на ситуативный дефицит личного состава в различных частях и подразделениях.

По данным Генерального штаба и парламентских комитетов, начиная с 2022 года мобилизационная кампания функционирует в режиме постоянного пересмотра правил: десятки изменений в порядок воинского учета, критерии бронирования, предоставления отсрочек и другие нововведения сформировали законодательную нестабильность как системную политику.

Впрочем, запуск государственного реестра «Оберіг» выглядел как технологический прорыв: он аккумулировал более 25 миллионов записей, создав иллюзию полного контроля над человеческим ресурсом. Однако виртуальные данные оказались оторваны от реальности. Приложения «Резерв+» и «Армия+» продолжают работать в рамках той же нормативной архитектуры, что и традиционная система учета, не меняя принципа приоритета административного решения над цифровым статусом.

Для бывшего главы Минцифры ключевым ограничением стало то, что реестр «Оберіг» не является автономной системой принятия решений. В рамках действующей институциональной модели он выполняет исключительно учетную функцию, тогда как решения об использовании данных остаются за военно-административной вертикалью, не подчиняющейся логике цифрового алгоритма.

Интеграция «Оберега» с исполнительной вертикалью мобилизации остается несовершенной: решения об использовании данных принимаются на уровне территориальных центров комплектования. Главный недостаток системы заключается в отсутствии согласованных действий, ориентированных одновременно на потребности фронта и тыла, Вооруженных сил и экономики.

В большинстве государств, ведущих затяжные войны, подобные вопросы решаются через отдельные механизмы долгосрочного планирования. В Украине же мобилизационная система одновременно выполняет функции планирования, учета, отбора и принудительного комплектования, что создает негативный эффект административной перегрузки.

Последствия такого совмещения функций проявляются не только в работе ТЦК, но и в смежных процессах, в частности в сфере бронирования работников критически важных предприятий. После запуска автоматизированных процедур через «Дію» выяснилось, что значительная часть предприятий критической инфраструктуры была некорректно отражена в ведомственных базах данных.

Доля таких случаев, по оценкам профильных органов, в отдельных секторах превышала 30%. Это свидетельствует не об отдельном техническом сбое, а о системном разрыве между цифровыми реестрами и реальными управленческими процессами, которые до сих пор функционируют в разных логиках и часто не синхронизированы между собой.

Параллельно наблюдается столкновение двух разных подходов. Цифровые инструменты требуют открытого и прозрачного учета мобилизационного ресурса, тогда как старая система настаивает на закрытости данных, рассматривая их как элемент государственной безопасности. Именно этот конфликт заблокировал механизмы распределения человеческого ресурса между армией и гражданским сектором.

Мобилизационная система напоминает своеобразный гибрид: современная цифровая инфраструктура сшита со старой советской логикой управления. Ключевые параметры определяются не долгосрочной политикой, а административной реакцией на очередной дефицит — личного состава на фронте или рабочей силы в экономике.

Команда Федорова столкнулась с серьезным вызовом: государство до сих пор не имеет целостной модели комплектования армии в условиях затяжной войны на истощение. В таких условиях автоматизация не создает порядок — она лишь ускоряет хаос, доставшийся новому министру обороны в наследство.

ТЦК как стоп‑сигнал для реформы

Система электронного воинского учета у нас построена как многоуровневая цифровая инфраструктура. Парадокс в том, что ее интеграция произошла без пересмотра функциональной роли территориальных центров комплектования. Процесс цифровизации не заменил административную модель мобилизации, а лишь наложился на нее как вспомогательный уровень фиксации данных.

Минобороны, как и прежде, декларирует масштабное обновление данных через цифровые сервисы, включая мобильные приложения и реестр «Оберіг». Однако операционная логика мобилизации на уровне ТЦК продолжает базироваться на плановых показателях «вала» — количества новобранцев и пополнения учебных центров, которые остаются основным критерием оценки эффективности чиновников в погонах.

Существует глубокий разрыв между цифровым статусом и административной практикой. Данные, зафиксированные в реестре, еще не означают их одинакового применения в условиях военного времени. Цифровые инструменты остаются лишь средством учета: они фиксируют, но не решают. Решающее слово принадлежит административной вертикали.

На практическом уровне это приводит к параллельному существованию двух режимов мобилизации. Первый — формализованный, цифровой, где фиксируется статус человека, наличие отсрочек и бронирования. Второй — исполнительный, где решение определяется административной интерпретацией на местах, в рамках выполнения плановых показателей.

В этой конфигурации перед министром обороны возникает непростая дилемма: цифровая инфраструктура, которую он фактически курирует как политико‑административный центр трансформации, не имеет прямого рычага влияния на исполнительный уровень ТЦК, который подчиняется логике Генштаба и оперативных командований. Это создает институциональный разрыв — между цифровым центром данных и физическим центром принуждения.

Указанный разрыв становится критическим в точке взаимодействия с населением. Электронные статусы, сформированные в реестрах, не являются достаточным условием для унифицированного применения на уровне ТЦК, что фактически сохраняет простор для дискреционных решений в рамках исполнительной вертикали.

Дополнительный системный эффект формируется через различие между цифровой логикой сервисного управления и логикой силового администрирования. Если цифровая модель предполагает проверяемость и воспроизводимость решений, то мобилизационная вертикаль работает через выполнение количественных нормативов, которые не всегда коррелируют с реестровыми данными.

В секторе бронирования это проявляется как конфликт между нормативными критериями и их практическим применением. После введения правительственных правил бронирования (в частности в рамках постановления КМУ №76 и связанных подзаконных актов) предприятия критической инфраструктуры были интегрированы в цифровые процедуры через «Дію». В то же время значительная часть ведомственных и региональных баз не была синхронизирована с реестрами, что привело к неполному отражению статусов предприятий и работников в системе.

Следствием этой несогласованности стали многочисленные разрывы между реестровыми данными и фактическим состоянием учета предприятий критической инфраструктуры. Проблема выявила не технический сбой, а системное отсутствие синхронизации между разными уровнями государственного управления.

Социально‑экономический эффект этого разрыва проявляется в сегментах с высокой зависимостью от технического персонала. В жилищно‑коммунальном хозяйстве и смежных отраслях фиксируется дефицит кадров в диапазоне 40–50% по отдельным специальностям (инженерный персонал, аварийные бригады, водители спецтехники). Это тесно связано с одновременным влиянием мобилизационных процедур и ограниченной эффективности бронирования.

На рынке труда формируется вторичный эффект — перераспределение занятости в теневой или полуформальный сектор. По данным отраслевых объединений, в промышленных регионах доля официальной занятости мужчин призывного возраста демонстрирует снижение на уровне 20% и больше относительно довоенных показателей, что свидетельствует о реакции на нестабильность правил.

Анатомия СОЧ: кризис доверия к власти

В последнее время самовольное оставление части (СОЧ) и дезертирство в условиях полномасштабной войны приобрели признаки системного явления, выходящего за рамки индивидуальных правонарушений и превращающегося в индикатор качества комплектования армии. Речь идет не только о криминально‑правовой категории, но и о массовом выходе из действующей модели службы как социального контракта.

По данным Офиса генпрокурора, с начала полномасштабной войны общее количество уголовных производств по статьям 407 и 408 УК Украины достигло печального «рекорда»: около 300 тыс. дел, из которых — 240 тыс. случаев СОЧ и более 50 тыс. — дезертирства.

Такая динамика — неравномерная: если в 2022–2023 годах эти показатели исчислялись сотнями и тысячами случаев в год, то в 2024–2025 фиксируется переход к десяткам тысяч новых производств ежемесячно, с пиковыми значениями на уровне 15–21 тыс. случаев.

В пересчете на временную шкалу это означает, что система фиксирует новые случаи СОЧ с интервалом в несколько минут, что создает постоянную нагрузку на правоохранительные органы и командование.

Массовые случаи СОЧ нельзя объяснить только нарушением дисциплины. Военная социология указывает на три глубинные причины: неопределенность сроков службы, отсутствие реальных механизмов ротации и неравномерное распределение нагрузки между подразделениями. В такой модели служба воспринимается как пожизненный приговор или дорога в один конец.

Для управленца, который координирует цифровые системы учета, это формирует дополнительный сигнал: даже полная цифровая фиксация статуса военнослужащего не гарантирует стабильности его поведения в рамках институции, если отсутствуют базовые параметры контрактной определенности службы и прогнозируемости нагрузки.

С точки зрения военнослужащих самовольное оставление части — не спонтанное решение, а рациональный выход из системы с высоким уровнем неопределенности. Попытка государства затормозить этот процесс через уголовно‑правовой механизм привела к перегрузке правоохранительной и судебной системы.

Учитывая огромное количество возбужденных уголовных дел, нагрузка на правоохранителей достигает критического уровня: на одного следователя приходится сотни одновременных производств. То есть значительная часть этих дел переходит в формальный режим учета, а не расследования. По сути, это — разрыв между фиксацией нарушения и способностью государства реагировать на него.

Параллельно возникает бюджетно‑инфраструктурное ограничение: содержание значительного количества военнослужащих в следственных изоляторах или под стражей создает непропорциональную нагрузку на пенитенциарную систему, которая не рассчитана на такие масштабы правонарушений.

Пытаясь решить эту проблему, законодатели ввели механизм освобождения от ответственности за первый случай СОЧ — в случае добровольного возвращения на службу. По данным ГБР, через этот механизм в ряды ВСУ удалось вернуть больше 29 тысяч беглецов.

Когда первая «самоволка» перестала быть окончательным юридическим маркером, на подразделения легла дополнительная нагрузка. Командная вертикаль получила разнородный статус дисциплинарной ответственности: одинаковые действия могли трактоваться по‑разному, что создавало путаницу и давление на систему управления.

Еще одна проблема — перегрузка следственно‑судебной инфраструктуры. Внутренняя пропускная способность правоохранительных органов и судебной системы в категории военных преступлений не соответствует объему регистрируемых производств. А это создает накопление дел и снижает эффективность индивидуального рассмотрения.

Такие явления свидетельствуют не только о проблемах с дисциплиной. Они обнажают более глубокий кризис — утрату доверия к власти и отсутствие стабильных правил службы. Когда нет прогнозируемых сроков, реальных механизмов ротации и распределения нагрузки между подразделениями, служба превращается в бесконечное бремя без четких ориентиров.

Логика выживания: фронт — прежде всего!

Оказавшись в эпицентре кризиса мобилизационной системы, министр обороны столкнулся не только с проблемой реформ, но и с расщеплением самой архитектуры управления. Система фактически разделилась на два параллельных контура, которые работают по разным критериям эффективности и не имеют полноценного механизма синхронизации.

Первый контур — оперативное удержание фронта, где ключевым параметром остается ежедневное восполнение потерь. Его институциональным ядром являются территориальные центры комплектования как механизм административного обеспечения человеческого ресурса. В этой логике главным показателем остается выполнение количественных задач, а не качество отбора, долговременная устойчивость подразделений или баланс между фронтом и экономикой.

Второй контур — цифровая мобилизационная инфраструктура, основанная на реестровой логике, автоматизации учета и стандартизации данных. Формально она должна обеспечивать прозрачность и управляемость процессов, но институционально остается зависимой от исполнительной вертикали — Генштаба, ТЦК и ВВК, где окончательные решения принимаются не алгоритмами, а административной интерпретацией.

Такая конфигурация создает несовместимость двух логик. Цифровая модель предполагает прозрачность, воспроизводимость решений и минимизацию человеческого фактора. Военно‑административная модель, напротив, функционирует через скорость доукомплектования, выполнение плановых показателей и компенсацию потерь в реальном времени. В условиях военного положения эти подходы не интегрируются, а конфликтуют.

Цифровизация не трансформирует мобилизационную систему, а лишь очерчивает ее границы. Она повышает точность учета и уменьшает простор для произвольных решений в данных, но не меняет базовой зависимости армии от административного принуждения как ключевого источника пополнения.

Любые попытки быстрого перехода к добровольно‑контрактным моделям упираются в жесткие ограничения войны: нестабильность фронта, непредсказуемость потерь и дефицит времени для формирования резервов. В таких условиях система автоматически возвращается к принудительной логике как единственному механизму, гарантирующему объем.

В этой конструкции роль министра сводится не к замене одной системы другой, а к управлению их разрывом. Ключевой вызов заключается в создании контролируемого перехода, где цифровой контур постепенно расширяет сферу принятия решений без потери оперативной способности армии.

Война на истощение сформировала двойные мобилизационные подходы: цифровое государство продолжает учитывать человеческий ресурс, тогда как административное государство пытается его изымать. Цифровизация и «бусификация» не являются взаимоисключающими моделями — это две стороны одной военной реальности. Первая повышает управляемость данных, вторая обеспечивает физическое пополнение армии. Проблема заключается не в их существовании, а в отсутствии единой политики, которая бы сочетала потребности фронта, возможности экономики и доверие общества.

Будущее мобилизационной политики будет определяться не борьбой между цифровой и принудительной моделями, а поиском баланса между тремя «китами» — потребностями фронта, возможностями экономики и доверием общества.

От способности государства найти этот баланс будет зависеть не только эффективность мобилизации. На самом деле речь идет о гораздо большем — какой Украина выйдет из войны: государством правил и доверия или государством постоянного принуждения и насилия…