Проблемы армии не сводятся к размеру выплат

Еще раз подробно пересказывать июньскую реформу Минобороны — трансформацию военной службы — не имеет большого смысла: ее условия уже разобраны, посчитаны и разложены на множители. Важнее другое. Повышение выплат и новые сроки контрактов касаются видимой части проблемы, а не ее корней. Так как военный платит не только своим личным временем и риском для жизни. Он часто платит своими деньгами и бытом за базовые вещи, которые государство не покрывает полностью.

Жилье

Возьмем, например, жилье. Во время военной службы 99,9% военнослужащих будут перемещены в другой конец страны, часто — не раз, а в худшем случае и несколько раз в год. С точки зрения государства, это даже не требует обоснований или объяснений, потому что военный должен быть там, где в этом есть потребность Сил обороны. Но для самого человека это часто означает значительно более приземленные вещи: он должен найти, где спать, где помыться, где оставить вещи. И почти всегда решение этого вопроса зависит не от государства, а от его кошелька.

В тылу эта проблема выглядит почти бытовой, но именно поэтому она такая коварная. Минимальное денежное обеспечение в 30 тыс. грн может казаться шагом вперед по сравнению с предыдущими 20 тысячами. Но если военный служит не в родном городе, а аренда однокомнатной квартиры в областном центре обходится в 10–15 тыс. грн, то «достойное денежное обеспечение» быстро теряет атрибутику «достойного». И хотя формально есть компенсация за съем жилья, но ее выплата зависит от ряда условий, а размеры очень существенно отстают от реального рынка.

В районах боевых действий ситуация еще абсурднее. Там денежное обеспечение якобы выше благодаря боевым выплатам, но и поиск жилья превращается в отдельный фронт. Военным могут отвечать отказом просто потому, что они военные: так как «по вам прилетит», так как «вы испортите дом», так как «нас потом найдут». А могут и не отвечать отказом, а просто назвать сумму, которая вчера была ценой квартиры в Киеве, а сегодня стала стоимостью старого дома без нормального ремонта в прифронтовом селе. Так рождается неофициальный, циничный и, несмотря на все, вполне реальный «военный тариф».

Хуже всего, что рядом часто стоят пустые дома. Люди выехали, громады опустели, а подразделения ночуют в случайных помещениях, гаражах, подвалах или платят из своих денег за то, что должно было бы быть элементом организации армии. Самовольно занимать чужое жилье военные не могут и не должны. Но если государство имеет право перемещать сотни тысяч людей туда, где они нужны фронту, оно должно иметь и рабочий механизм их правомерного расквартирования. Поэтому моральная бухгалтерия «трансформации армии» не очень сходится. Государство говорит военному: «Мы повысили тебе выплату», а военный в ответ молча платит за аренду (порой за ремонт, стройматериалы), коммуналку, дрова, обогреватель и прочее.

В целом военная зарплата довольно часто перестает быть личным доходом военного и превращается в карманный бюджет войны. Часто это начинается еще до фронта, иногда еще до первого дня в учебном центре. Человек, которого призвали или который подписал контракт, быстро получает первый неофициальный урок: да, государство что-то выдаст; да, есть нормы обеспечения; да, у армии есть склады, службы и ответственные лица. Но лучше иметь свои салфетки, фонарик, повербанк, перчатки, мультитул, лекарства, скотч, стяжки и, желательно, еще мелкий запас того, о чем гражданский человек вчера даже не думал.

И это первейший симптом большой системной болезни. Поскольку армия не просто просит человека быть готовым к дискомфорту. Она постепенно приучает его к тому, что нормальное функционирование часто зависит от личной способности докупить, достать, скинуться, починить, заправить, распечатать. Это очень украинская, но очень опасная модель: государство воюет, а подразделение само себя достраивает.

Ротная касса

В боевых подразделениях эта модель уже давно имеет свое название: «ротная касса». Из этих денег покупают то, что вроде бы не является вооружением, но без чего подразделение быстро теряет способность нормально жить и работать: гвозди, пленку, мешки, инструменты, машинное масло, антифриз, запчасти, генераторы, экофлоу, горючее (и для генератора тоже), бумагу, чернила для принтера, скотч, удлинители, маскировочные сетки, тенты для машин и... список можно продолжать бесконечно.

Отдельная история — автомобили. Для подразделения старая европейская машина, которую все называют «корчем» и которая часто даже не стоит на учете как военное имущество (потому что, например, недавно в «гениальном» штабе кто-то снова догадался спустить вниз инструкцию о том, после какого года выпуска автомобили разрешается брать на учет), — это часто поездка на склад, на почту, к врачу, по делам службы и так далее. Если такая машина встала, подразделение не может ждать несколько месяцев, пока ее проведут через акты и заявки ремонтных подразделений и центров обеспечения (если стоит на учете и есть запчасти). Ее надо восстанавливать сейчас. Поэтому военные покупают запчасти сами, ищут мастера сами, иногда ремонтируют сами, так как официальный порядок может быть правильным в мирной казарме, но слишком медленным для войны, где одна рабочая машина иногда значит больше, чем десяток красивых приказов.

Ротация

Еще одна проблема, непосредственно касающаяся сроков службы, — ротация, но не в том узком смысле, в котором о ней обычно говорят в приказах и новостях. Ограничить срок пребывания на переднем крае правильно. Человек не должен месяцами сидеть в посадке, подвале или блиндаже, пока психика тихо переходит в режим «все равно, что будет дальше».

Но сама по себе ротация с позиции еще не является восстановлением. Вывести человека с «нуля» на полигон, во временный пункт дислокации, в очередной прифронтовой городок — это не то же самое, что дать ему восстановить силы. Военный может быть формально «не на передовой», но все равно оставаться в режиме бесконечного ожидания: построения, наряды, проверки, потом перемещения, потом снова неизвестно куда.

И тут реформа сроков службы и оплаты тоже не устраняет корень проблемы. Даже если военный согласится на еще два года, а офицер — на еще более длинный горизонт ответственности, это не означает, что эти два года могут быть сплошной служебной необходимостью между позицией, полигоном, нарядами, переездами и рапортами.

Ротация после боевых задач должна означать больше, чем «сняли с позиции». Она должна включать возможность не только нормально выспаться, но и привести в порядок здоровье, увидеть детей, жену, мужа, родителей. Если человек годами видит семью урывками между перебрасываниями, отпусками, которые надо выбивать, и дорогой через полстраны, то государство постепенно расходует не только его тело, но и его социальную жизнь. После интенсивного боевого периода человек должен знать, что будет не просто «вывод», а прогнозируемый цикл восстановления, часть которого может и должен проходить не на полигоне, а дома или рядом с семьей.

***

Проблемы армии не сводятся к размеру выплат или формальных сроков службы. Досадно, что государство до сих пор пытается решить системные вещи точечными решениями: повысить выплаты, изменить контракт, дать еще одну возможность перевестись или вернуться из СОЧ — но не выстроить целостную модель службы, в которой есть понятный быт, реальное, а не на бумаге, обеспечение и хотя бы небольшое, но место для семьи. Без этого любая реформа не ответит на главный вопрос: как сделать так, чтобы человек мог служить долго, эффективно и без чувства, что его жизнь полностью растворяется в службе.