Паоло Соррентино о кризисе, старении и поиске смысла: от «Великой красоты» до «Грации»

На днях в украинских кинотеатрах стартовало «Лето Соррентино» — ретроспектива трех фильмов Паоло Соррентино: «Великая красота», «Молодость» и «Грация». Это хороший повод посмотреть на режиссера не только как на мастера визуальной формы, но и как на автора кино о кризисе, старении и человеческой уязвимости. Блестящий циник, изысканно фиксировавший на пленку, как человечество тонет в пустоте, сегодня, в эпоху жестокости и прагматизма, Соррентино напоминает о милосердии и прощении.

О чем фильмы Соррентино

Его часто называют прямым наследником Феллини, но он уже давно выстроил свой собственный, легко узнаваемый и абсолютно магнетический киноязык.

Соррентино не боится быть чрезмерным, даже избыточным: кадры его фильмов перенасыщены деталями, цветом, светом и барочной архитектурой. Его работа с глубокой перспективой, светом и статичными общими планами выстроена на контрасте со смятением, которым охвачены души его героев. Пространство в фильмах Соррентино всегда довлеет над человеком.

Его камера часто выступает как отстраненный, саркастичный наблюдатель. Самые нелепые или вульгарные сцены он снимает с ледяным аристократическим спокойствием. Камера в фильмах Соррентино скользит по лицам стареющей европейской элиты так же плавно и отстраненно, как по античным статуям или мраморным сводам римских палаццо.

Главный мотив всех его работ — кризис идентичности и поиск подлинности. Герои фильмов Соррентино богаты, влиятельны или знамениты, но эти люди намертво застряли в экзистенциальной пустоте. Они часто циничны, морально сломлены и попросту неприятны: похоже, Соррентино намерено выписывает своих персонажей так, чтобы зрителю тяжело было себя идентифицировать с ними.

Но режиссер не просит зрителя любить своих персонажей, он просит зрителя за ними понаблюдать. Их потерянность, увядание и метафизическую тоску Соррентино исследует через сложнейшую геометрию кадра, симметрию и гипертрофированную, почти удушающую красоту каждого плана. Он любит сталкивать в своих фильмах высокое и низкое, сакральное и мирское.

Соррентино одержим темой физического и ментального распада. Молодость в его фильмах часто показана как недостижимый и жестокий идеал, а старение — как время подведения безжалостных итогов. Его кино — это метафора современной Европы, когда за красивым фасадом скрывается глубокая тоска по утерянному смыслу. Критики видят в этом ответ на эстетику постмодернизма: в мире, где больше нет глобальных смыслов и сверхзадач, герои отчаянно пытаются нащупать хоть какую-то подлинность.

Трилогия кризиса

Сегодня фильм «Великая красота» (2013) — это общепризнанная классика, своего рода вольный римейк феллиниевской «Сладкой жизни».

Главный герой фильма, Джеп Гамбарделла — блестящий журналист светской хроники, ведь он сам светский лев, который купается в роскоши, цинизме и бесконечных вечеринках. В молодости он написал единственный, но выдающийся роман, после чего навсегда забросил литературу.

Блуждая по ночному Риму, герой наблюдает за моральным и физическим распадом своего богемного окружения — стареющими аристократами, фальшивыми интеллектуалами, концептуальными художниками, чье искусство сводится к саморазрушению, и продажными кардиналами.

Не зря любое искусство, которое мы видим в кадре глазами Джепа — от перформансов до концептуальных выставок, выглядит нарочито вульгарным. На фоне величественной, но абсолютно равнодушной архитектуры Вечного города Джеп пытается найти ту самую «великую красоту», которая могла бы оправдать бессмысленность его бытия.

Рим у Соррентино — это самостоятельный, законченный текст. Город, настолько перенасыщен историей, архитектурой и смыслами, что сам по себе является непревзойденным шедевром, который лишает писателя любой возможности что-то добавить к этом тексту. Джеп капитулирует перед Римом, предпочитая быть его зрителем, а не соавтором.

Разрешение кризиса происходит только тогда, когда герой Тони Сервилло сбрасывает броню цинизма и вспоминает свой первый, подлинный чувственный опыт — корни, из которых рождается литература. Примирясь с неизбежным и покинув Рим, в финале Джеп наконец-то мысленно садится писать второй роман, который он так долго откладывал.

«Молодость» (2015) и «Грация» (2025) во многом продолжают главные темы «Великой красоты». Эти три фильма складываются в условную трилогию, в которой Соррентино препарирует природу творческого и личностного кризиса, причем в трех различных видах искусства — литературе, музыке и кино. В «Благодати» к ним добавляется искусство политики.

В «Молодости» герои Майкла Кейна и Харви Кейтеля, композитор и кинорежиссер, отдыхающие в швейцарском санатории (пространстве, где время словно остановилось), выясняют свои отношения с вечностью, старостью и творческим кризисом на фоне безупречных альпийских пейзажей.

Живущий в плену своих иллюзий режиссер в какой-то момент понимает, что время его искусства безнадежно ушло, и не в силах вынести столкновения с реальностью, выбирает добровольный уход из жизни. В то время как его друг-композитор находит утешение в принятии того факта, что созданная им музыка способна пережить его самого — и соглашается передать свое произведение новому поколению.

Невыносимая тяжесть политики

В «Грации» (2025), последней на данный момент режиссерской работе Соррентино, триумфально открывшй Венецианский кинофестиваль в прошлом году, режиссер показывает нам действующего президента Италии в исполнении все того же Тони Сервилло. Но политика здесь — точно так же, как писательство или кино, лишь фон для личной трагедии.

Политическая власть в фильмах всегда равна всемогуществу, но Соррентино показывает власть как невероятно тяжелую ношу. Бессилие Де Сантиса — это не политическая слабость в классическом понимании, а глубоко человеческая уязвимость. И в отличие от героев предыдущих фильмов, президент Итальянской республики не может сбежать в цинизм или покончить с собой, он должен найти в себе ту самую «благодать».

Оригинальное название фильма La Grazia можно перевести и как юридическое помилование (которое по сюжету нужно подписать президенту, что становится источником множества сомнений), и как духовное прощение. Выход Де Сантиса — это прощение.

По Соррентино, выход из кризиса власти заключается в добровольном отказе от власти. В отличие от героя Харви Кейтеля в «Молодости», который вышел из окна, потому что не представлял свою жизнь без кино, в качестве обыкновенного обывателя, президент Де Сантис спасается именно тем, что принимает свою обыденность.

Наверное, это самый глубокий по мысли фильм в трилогии — и самый аскетичный с точки зрения стиля Соррентино, всегда тяготевшего к барочности. Эта визуальная строгость «Грации» не отвлекает зрителя от главного — от образа человека, который вынужден принимать невыносимо трудные решения.

Именно поэтому Соррентино сегодня читается не как автор красивого кино, а как режиссер кино о хрупком человеке в эпоху распада иллюзий. Его фильмы не дают простых ответов, но напоминают: даже в кризисе можно сохранить достоинство, а в растерянности — найти путь к прощению.